Часть 8. Я буду вашим самым верным последователем. (1/2)

Вот и началась моя новая жизнь, если это можно так назвать. Хоть я и не видела, но постепенно стала ориентироваться в пространстве. Это пришло не сразу. Первые две недели меня мучили головокружение и тошнота – организм пытался перестроиться, адаптироваться. Все это время ребята помогали мне освоиться.

Первое время на глазах у меня была повязка, на которую наносили разные мази, те самые, что мне в детстве прописывал Дотторе. Они помогали поначалу: глаза меньше болели. Но потом я привыкла, и боль вернулась, хотя и не в таком сильном размере.

Самым трудным, конечно, это восприняли мои родители.

Их лица, полные тревоги и отчаяния, я не видела, но чувствовала их присутствие, их сдавленные вздохи, их невысказанные вопросы. Они держали меня за руки, гладили по волосам, шептали слова утешения, которые, казалось, больше нужны были им самим. Я слышала, как мама плачет по ночам, как отец подолгу сидит у моей кровати, не произнося ни слова. Их боль была моей болью, умноженной на чувство вины, хотя я и понимала, что ни в чем не виновата.

Постепенно, шаг за шагом, я училась жить в темноте. Мои остальные чувства обострились до предела. Я различала шаги каждого из ребят, их голоса, их запахи. Я научилась определять, кто вошел в комнату, еще до того, как они произносили хоть слово.

Прикосновения стали для меня целым миром информации: текстура ткани, температура предмета, форма, размер – все это складывалось в картину, которую я раньше воспринимала глазами.

Самым сложным было привыкнуть к отсутствию света. Раньше я любила смотреть на звезды, на закаты, на игру света и тени. Теперь мой внутренний мир стал моим единственным источником визуальных образов. Я часто вспоминала лица своих друзей, их улыбки, их глаза. Я представляла, как выглядит комната, в которой я нахожусь, основываясь на их описаниях и своих тактильных ощущениях. Иногда мне казалось, что я почти вижу, но это было лишь мимолетное, обманчивое ощущение.

Ребята были невероятно терпеливы. Они описывали мне все, что видели, рассказывали о цветах, о формах, о движении. Они читали мне книги, водили меня на прогулки, описывая каждый куст, каждое дерево, каждый камень на дороге.

Однажды вернувшись в комнату, я обнаружила, что мой дневник переместился. По всей видимости, кто-то из ребят решил прочитать мои записи. Но в тот день я не придала этому значения. Да, возможно, вести дневник – это и не самое оригинальное занятие, но для меня это был способ справиться с навязчивыми мыслями. Даже с теми, что касались моих попыток умереть. К счастью, никто не стал задавать лишних вопросов.

Я не стала переставлять его на место, просто закрыла и убрала в ящик. В тот день я чувствовала себя так, будто нахожусь под стеклянным колпаком, наблюдая за всем со стороны, но не имея возможности по-настоящему участвовать. Этот дневник был моим единственным настоящим убежищем, местом, где я могла выплеснуть все, что накопилось внутри, не боясь осуждения или непонимания. И даже если кто-то из ребят заглянул туда, это не изменило сути. Они могли прочитать слова, но не могли почувствовать ту боль, которая заставляла меня писать. Не могли понять, как эти записи были для меня спасательным кругом в океане отчаяния.

Я помню, как однажды, в особенно темный период, я написала целую страницу о том, как хочу исчезнуть, как мне надоело бороться. Слова были резкими, полными боли и безысходности. Я боялась, что кто-то найдет это и испугается, или, что еще хуже, начнет жалеть. Но никто не проявил излишнего любопытства. Возможно, они чувствовали мою боль, но не знали, как к ней подойти. Или, может быть, они просто уважали мою потребность в уединении, даже если это уединение было наполнено такими мрачными мыслями.

Тарталья старался не пропускать наши тренировки с Капитаном. Он приходил почти на каждую, чтобы помочь мне быстрее втянуться.

Попытки связаться с Дотторе оказались тщетными. Даже его ближайшее окружение не располагало информацией о его местонахождении, что делало его помощь невозможной. Его отсутствие ощущалось особенно остро, ведь именно сейчас его уникальные знания и безжалостная эффективность были бы как нельзя кстати. В воздухе витало напряжение, предчувствие надвигающейся бури, и каждый, кто знал Дотторе, понимал, что его исчезновение не было случайностью. Это был не просто отпуск или временное уединение; это было тщательно спланированное исчезновение, часть какой-то грандиозной и, несомненно, опасной игры, в которой он всегда был мастером. Его коллеги, привыкшие к его непредсказуемости, теперь чувствовали себя потерянными, лишенными своего главного стратега. Без него их планы казались неполными, их действия — неуверенными. Мир продолжал вращаться, но без Дотторе он казался менее ярким, менее опасным, но и менее интересным.

Однажды перед началом всех тренировок, Капитан вызвал меня и принес свои извинения за сложившуюся ситуацию, которая привела к потере зрения. Мне была выплачена компенсация, но пока эти средства не нашли применения. Они мне сейчас не требуются.

Тренировки Капитано были невероятно тяжелыми. Он учил меня управлять стихией, и первые недели были на грани выживания. Я чувствовала, что она меня убивает. Но теперь я стала лучше ее контролировать. После занятий я еле доходила до своей комнаты и сразу падала спать.

Недавно он научил меня использовать чувства стихии, и я стала видеть окружающие объекты на несколько секунд. Это сильно помогло мне в передвижении. Он также научил меня чувствовать обладателей Глаза Бога, что оказалось несложно.

Но все же, по ночам я иногда тихо плакала. Эти слезы были не от слабости, а от усталости и внутренней борьбы. Каждый день я сталкивалась с собой — со своими страхами, сомнениями и болью, которую долго прятала глубоко внутри. Капитано говорил, что только пройдя через этот огонь, я смогу стать настоящей хранительницей стихии.

Иногда, когда казалось, что сил больше нет, я вспоминала его слова: «Стихия — это не просто сила, это часть тебя. Они живут в твоем сердце, и только ты решаешь, как ими управлять». Эти мысли давали мне силы вставать и идти дальше, несмотря ни на что.

Я не чувствовала к нему никакой обиды. Не знаю, почему, но не могла винить Капитана в том, что лишилась зрения. Он, конечно, отправил меня на миссию, к которой я не была подготовлена, но это было мое решение – встать на защиту товарищей.

Сегодняшний день начался с обычной тренировки с Капитано. Мы оттачивали удары, пока он не дал команду отдохнуть. Я опустилась на пол, прислонившись спиной к холодной стене тренировочного зала, и попыталась восстановить дыхание. В голове проносились обрывки воспоминаний о том дне, когда мир вокруг меня погрузился во тьму. Вспышка, крики, боль, а потом – только пустота.

Капитан подошел ко мне, его шаги были уверенными и размеренными, как всегда. Я чувствовала его присутствие, его взгляд, хотя и не могла его видеть. Он протянул мне флягу с водой, и я благодарно приняла ее, сделав несколько больших глотков. Вода была прохладной и освежающей, она помогла мне немного прийти в себя.

— Как ты себя чувствуешь? – спросил он, его голос был спокойным, но я уловила в нем нотки беспокойства.

— В порядке, Капитан, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. — Просто немного устала.

Он кивнул, и я почувствовала, как он присел рядом со мной. Мы сидели в тишине, каждый погруженный в свои мысли. Я знала, что он тоже переживает, хотя и не показывал этого. Он всегда был таким – сильным, сдержанным, ответственным. Я уважала его за это, и, возможно, именно поэтому не могла злиться на него. Я понимала, что он делал то, что считал нужным для нашей команды, для нашей миссии. И я, в свою очередь, делала то же самое. Моя слепота не была его виной, это был мой выбор, моя жертва. И я не жалела о ней. Я все еще могла сражаться, все еще могла быть полезной. И пока Капитан верил в меня, я буду продолжать идти вперед.

Его рука осторожно коснулась моего плеча, легкое, почти невесомое прикосновение, но оно словно вернуло меня в реальность.

— Ты сильная, – сказал он тихо, и в его голосе звучала непоколебимая уверенность. – И ты нам нужна. Не забывай об этом.

Эти слова были для меня дороже любых слов утешения или жалости. Они были подтверждением того, что моя жертва не была напрасной, что моя роль в команде остается значимой.