Сюжет первый: "Один на один." (1/2)
Впервые за эти шесть безумных лет Гюнтер не ощущал того незримого морального давления, полностью состоявшего из горестно-болезных агонистических криков его людей. Конец. Немец не знал наверняка в силу личной изоляции, но чувствовал даже за сотни километров отчаяние младшего брата. Война закончилась определённо не так, как Леон и Альдерих рассчитывали. Правые и виноватые определены, осталось только воздать должное первым и осудить по всей строгости вторых.
Капитуляция — не столь страшное слово для того, кто не чувствует вины и прямого отношения к разжиганию конфликта не имел. Но Байльшмидт чувствовал, понимал, что его люди стали удобным ресурсом для достижения захватнических целей Германии. Понимал, но ничего не смог сделать и противопоставить братьям, потому единственное, на что у Пруссии хватило сил — позорно удалиться в свои Восточные земли и затворничать в пустом полуразвалившемся католическом храме. Трусливое бегство от того, на что не способен повлиять. От народа, от семьи, от общего безумия и от себя самого.
Безысходность. Гюнтер никогда в своей жизни ещё не испытывал её так явно. На сей раз дипломатия не спасла его, как это бывало в далёком прошлом, когда Леонхарда ещё и в планах не было, а имелись только разобщённые германоговорящие королевства и сам пруссак в составе Речи Посполитой.
Долгожданная тишина воцарилась не только в разуме Байльшмидта, но и в окружении. Погода стояла тёплая и сухая — майская. Приличных размеров дыра в массивной крыше добавляла дому Господнему больше естественного солнечного света. Немец безмолвно сидел на коленях близь алтаря, из раза в раз прокручивая в голове давно заученные слова писания. Молиться и каяться — единственное, что Пруссия сейчас был способен делать.
Мужчина, честно говоря, выглядел неважно: болезненно бледная кожа, белые волосы будто вовсе седые, голубые тусклые, точно стеклянные очи, измятая и местами порванная рубашка да смоляного цвету брюки. В общем и целом Гюнтер больше походил на душевно больного и этому ложному утверждению вторило блаженно-отрешённое выражение его лица.
Байльшмидт смирился с тем, что их всех ждёт наказание. Смирился ровно так же, как и с тем, что он не жилец — братья его, как и прочие их общие мировые коллеги, не чистые на руку личности и безусловно будут защищать свои потасканные шкуры, спихнув всю вину на Пруссию. А тот, по своей мягкосердечности и без того готов взять всю вину на себя.
Он не справился с ролью старшего брата для юного Германии и потому упустил момент радикализации взглядов младшего. Он не справился с ролью воплощения государства и не сумел уберечь своих людей от войны. И самое ироничное во всей этой ситуации — пруссак ещё имел наглость молиться Богу, который и раньше-то был глух к его скулежу в отрочестве.
Он и ныне немногословен.
Да, он молился. Бесцельно и безрезультатно, но продолжал с упорством, которое наблюдалось у смертников в последние минуты их жизни. Продолжал, потому что более не видел смысла ни в чём другом.
Воплощениям не нужны пища и питьё так своевременно, как людям, они вполне способны голодать и изнемогать от жажды чуть-ли не месяцами. Собственно это было одним из способов для Пруссии «наказывать» себя на данный момент. Если раньше каким-то случайным прихожанам удавалось всунуть мужчине хлеба и немного молока или на худой конец воды(иное он не позволял себе принять), то в последнее время, а это около месяца, немец и от подобного отказался. Слабость в мышцах не пугала, наоборот позволяла глубже уйти от мирского и жалкой действительности в собственное околосвязное священнотекстовое бормотание.
Так было и сегодня. Байльшмидт не сразу осознал достаточно громкие и между тем размеренные шаги, нарушившие покой священных стен. Гюнтеру не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто же явился по его душу в такую глушь. Не нужно, но пруссак оборачивается и сталкивается лицом к лицу с удивительно спокойным Александром. Янтарные глаза напротив смотрят ленно, оценивающе, в каком-то смысле даже устало.