Часть 1 (2/2)

Завтрак проходил в уютном, но слегка натянутом молчании, прерываемом лишь треском углей. Для моих родителей мир оставался понятным, незыблемым и гармоничным: существовала воля Эйвы, бесконечный круг жизни и священные обязанности перед кланом. Для меня же эта картина давно дала трещину. Я видела стальных птиц, терзающих небо, и понимала, что одних лишь старых песен и костяных наконечников скоро станет недостаточно. Мне исполнился двадцать один год, и каждый раз, когда мать невзначай упоминала, что у Рула в этом сезоне выдался отличный улов, или как удачно расположилась новая стоянка у берега реки, внутри меня росло глухое, вибрирующее сопротивление. Это не было предательством традиций или нелюбовью к моему народу — это было острое, почти болезненное осознание того, что буря уже на горизонте. Плести корзины и обсуждать союзы, пока небо затягивает едким дымом, казалось мне верхом безрассудства.

— Эйтукан спрашивал о тебе вчера, — вдруг произнес отец, откладывая лук в сторону и внимательно глядя на меня. — Старый вождь до сих пор помнит, как ты еще ребенком пыталась переспорить его в вопросах того, куда полетят семена при смене ветра. Он высоко ценит твой живой ум. Но он также сказал, что воин без привязи подобен стреле без оперения — она летит быстро, она остра, но она никогда не знает точно, в какую цель попадет.

Слова об Эйтукане заставили меня на мгновение замереть с чашей в руках. Вождь всегда был для меня кем-то неизмеримо большим, чем просто мудрым правителем Оматикайя. В его суровости и непоколебимой верности древним обычаям я видела ту самую незыблемую скалу, на которой держалось всё наше хрупкое существование. Его редкая благосклонность была моим тайным сокровищем. Иногда, когда он задерживал на мне свой пронизывающий, видящий насквозь взгляд, мне казалось, что он понимает всё: и мои потаенные страхи, и мою неутолимую жажду знаний, и ту опасную непокорность, которую я так старательно маскировала под безупречную дисциплину. Эйтукан был тем самым дедушкой, которого у меня никогда не было — строгим, мудрым и бесконечно далеким в своем величии, но дающим мне негласное право быть собой.

Закончив трапезу и поблагодарив родителей едва заметным касанием ладони ко лбу, я поспешила прочь от костра, пока разговор не свернул на неизбежную тему выбора пары и семейного очага. Мое сердце требовало совершенно иного ритма, далекого от домашнего уюта.

Спускаясь на нижние ярусы Келутрала, туда, где располагались широкие площадки для тренировок и сбора отрядов, я заметила знакомую фигуру, которая резким контрастом выделялась на фоне синей кожи и изящных пропорций моих соплеменников. Паук сидел на поваленном, покрытом светящимся лишайником стволе, сосредоточенно ковыряясь в каком-то обломке серого пластика, найденном, по всей видимости, на месте заброшенных стоянок небесных людей. Его дыхательная маска тускло отсвечивала в полумраке корней, а маленькое человеческое тело казалось пугающе хрупким и нелепым среди исполинских растений Пандоры.

Многие в племени старались обходить Паука стороной, словно саму тень опасности. Для большинства воинов он был лишь живым напоминанием о боли, о тех существах, что принесли смерть в наш священный дом. Но для меня Паук не был угрозой. Он был уникальным ключом к пониманию того, что находилось за гранью нашего мира.

— Снова копаешься в останках машин, Майлз? — я остановилась совсем рядом, позволяя своей тени накрыть его импровизированную мастерскую.

Паук заметно вздрогнул, но, узнав мой голос, тут же расслабился, не отрываясь от своего занятия. Он поднял голову, и за толстым стеклом маски сверкнули живые, лихорадочно блестящие глаза существа, которое упорно отказывалось признавать себя побежденным.

— Это не просто останки, Тирен. Это распределитель питания от старого разведывательного дрона. Если мне удастся понять, как именно он замыкает цепь в аварийном режиме, можно будет вычислить, почему их техника всегда делает этот странный крюк при потере сигнала с базы. Джейк упоминал об этом на уроках, но он больше говорит о том, как попасть в двигатель, а не о том, почему этот двигатель вообще работает именно так.

Я присела рядом на корточки, внимательно рассматривая непонятную, угловатую железку в его испачканных руках.

— Ты понимаешь их логику лучше многих, Паук. Скажи мне, почему они строят всё, исходя из прямых линий и острых углов? В нашем лесу нет прямых линий. Эйва не терпит такой резкости. Это делает их машины уязвимыми, заметными издалека, но они с упорством безумцев продолжают биться об эти углы.

— Потому что они не слышат и не чувствуют этот мир, — Паук пожал плечами, и его голос через внешний динамик маски прозвучал слегка приглушенно. — Они строят стены не только из бетона, но и в своих головах, чтобы отгородиться от того, чего они смертельно боятся. Но эти стены — их единственная опора и сила. Если ты досконально знаешь, как устроена чужая стена, ты всегда будешь знать, куда именно нужно нанести удар, чтобы она рухнула.

В этом коротком, деловом обмене фразами для меня было гораздо больше смысла и понимания, чем во всех утренних наставлениях моей матери. Паук не пытался подстроиться под образ идеального на’ви, он не искал одобрения предков — он просто выживал в мире, который был ему чужд, используя для этого каждую крупицу доступной информации. И я глубоко уважала эту черту. Я подпускала Майлза к себе ближе остальных детей Салли именно потому, что в его присутствии мне не требовалось надевать маску правильной дочери племени. Мы оба были добровольными исследователями на самом краю пропасти.

— Салли скоро начнет разбор полетов на дальнем стрельбище, — произнесла я, поднимаясь на ноги и проверяя крепления своего снаряжения. — Собираешься присутствовать?

— Нетеям наверняка уже там, — Паук недовольно поморщился, откладывая пластиковую деталь. — Он опять примется строить из себя великого командира и по три раза проверять, надежно ли у меня закреплены запасные фильтры. Он хороший парень, правда, но иногда рядом с его правильностью становится просто невозможно дышать. Слишком много устава, Тирен.

— Он всего лишь делает то, чему его усердно учили с первого вдоха, — я невольно вспомнила нашу утреннюю встречу, его застывшее лицо и ту странную, холодную твердость ладони, когда я вырывала у него фрукт. — Идем. Нам стоит посмотреть, чему именно его научили на этот раз и насколько это применимо в настоящих зарослях.

Мы направились в сторону западного склона, где лес расступался, обнажая глубокий каньон, вечно затянутый сизым туманом. Паук ловко перепрыгивал через выступающие корни, и в его движениях не было грации на’ви, но была та самая суетливая, отчаянная цепкость, которая всегда заставляла меня задумываться: как это — жить в мире, который не слышит твою песнь через узы Цахейлу? Для него Пандора была набором физических препятствий, а не живым организмом. И всё же он справлялся.

Мы вышли на широкую платформу, образованную гигантским грибом-трутовиком. Его поверхность была достаточно твердой, чтобы выдержать десяток воинов. Внизу, на фоне рыжеватых скал, Салли проводил разбор утреннего дозора. Его голос, хриплый и уверенный, был для меня своего рода музыкой — ритмом новой реальности, в которой нам всем предстояло выживать. Я замерла, прислонившись плечом к шершавому стволу дерева, и жестом велела Пауку замолчать.

Я глубоко уважала Джейка. Не за то, что он был Торук Макто, и не за громкое имя. Я уважала его за ясность мысли. В мире, где многие полагались лишь на интуицию и благословение Эйвы, он принес нечто иное — холодный расчет и понимание того, как работает враг. Я ловила каждое слово, каждое движение, стараясь понять, как человек смог так глубоко срастись с нашим миром и при этом не растерять свою прежнюю жесткость. Это была та самая наука, которую я постигала в одиночку, втайне от родителей.

— Смотри на него, — шепнул Паук, указывая на Нетеяма.

Старший сын Салли стоял по правую руку от отца. Если Джейк был пламенем, то Нетеям был закаленной сталью. Он не просто слушал — он был воплощением приказов. В каждом жесте, в том, как он проверял снаряжение Ло’ака или поправлял стойку Кири, читалась непомерная ответственность. Он нес её так гордо, что это почти вызывало у меня физическую боль.

Я видела, как Нетеям натянул лук. Это было красиво. Чистое, совершенное движение, отточенное до автоматизма. Стрела ушла в цель, едва задев воздух. Ло’ак рядом с ним выглядел взмыленным и нетерпеливым, его выстрелы были хаотичными, полными жизни и ошибок. А Нетеям... он был безупречен. И именно эта безупречность заставляла меня чувствовать странное беспокойство. Он так старался быть идеальным отражением своего отца, что, казалось, перестал слышать собственный ритм.

— Он слишком напряжен, — едва слышно произнесла я, обращаясь скорее к самой себе.

— Кто? Нетеям? — Паук взглянул на меня с любопытством. — Он лучший из нас, Тирен. Джейк говорит, что на него всегда можно положиться.

— В этом и проблема, Майлз. На скалу тоже можно положиться, пока она не даст трещину от слишком сильного давления.

Я дождалась, когда Джейк закончит объяснение. Вмешиваться в уроки мне бы и в голову не пришло — Салли знал о войне больше, чем всё наше племя вместе взятое, и я слишком ценила возможность просто слушать, чтобы портить это пустыми спорами. Его авторитет был для меня неоспорим в вопросах тактики, и я жадно впитывала каждое слово, перетирая его в уме, словно зерна в ступке, отделяя полезное от наносного. Но как только официальная часть закончилась, и воины начали расходиться, магия момента рассеялась.

Нетеям заметил нас с Пауком почти сразу. Он передал свой тяжелый лук Ло’аку — тот принял его с явной неохотой, едва не споткнувшись под весом ответственности — и направился в нашу сторону. Походка была чересчур правильной, чересчур выверенной. В каждом шаге читался «старший сын», «наследник» и «солдат». Это раздражало меня на каком-то подсознательном уровне.

— Тирен, — он кивнул, остановившись на расстоянии пары шагов. Тот самый барьер, который Нетеям всегда воздвигал между собой и остальными. — Ты снова в тени. Отец учит не только смотреть, но и практиковаться.

Его голос был спокойным, ровным, лишенным той искры озорства, которая еще тлела в Ло’аке. Нетеям говорил так, будто зачитывал устав, и это вызывало у меня желание снова запустить в него чем-нибудь съедобным.

— Твой отец учит видеть то, что другие пропускают, — ответила я, не меняя расслабленной позы. — Я свое увидела. Твоя точность сегодня была безупречна, Нетеям. Прямо как в песнях, которые о тебе еще не написали.

В моих словах не было лести, только сухой факт. Он действительно был лучшим стрелком, но в этой безупречности не было жизни. Он стрелял как механизм, отлаженный Джейком Салли. Нетеям чуть прищурился, пытаясь понять, подкалываю я его или говорю серьезно.

— Точность — это база, — ответил он, складывая руки на груди. — Без неё всё остальное не имеет смысла. Ты считаешь иначе?

Я пожала плечами.

— Я считаю, что твоя точность хороша для соломенных мишеней. Но ты так занят тем, чтобы быть «идеальным Салли», что забываешь о лесе вокруг. Ты видишь цель, но не видишь, как ветер меняет направление запаха за твоей спиной. Ты слишком... правильный, Нетеям. А лес не любит правильных. Он их переваривает первыми.

Нетеям хотел что-то ответить — я видела, как напряглись челюсти, как он подбирал веские, логичные аргументы, чтобы поставить меня на место. Но я не собиралась вступать в дискуссию. Мне было всё равно, что старший сын Салли думает о моих словах. Для меня он был просто парнем, который слишком сильно старается.

В этот момент к нам подошел Паук. Он всё еще вертел в руках свою железку, и маска смешно поблескивала в полумраке. Нетеям мгновенно переключил внимание на него. Лицо неуловимо изменилось — холодная маска наследника на секунду дала трещину, обнажая простого парня, который беспокоится о своем странном человеческом друге.

— Паук, Майлз... — Нетеям положил руку ему на плечо, и в этом жесте было столько привычной, почти автоматической опеки, что я невольно отвела взгляд. — Ты проверил маску? Там, внизу каньона, сегодня тяжело дышать. Не лезь глубоко.

— Отвяжись, Нетеям, я не маленький, — буркнул Паук, но плечо не убрал.

Это было то единственное исключение, которое я допускала. Паук был мостом. Только в его присутствии я позволяла Салли находиться так близко, не чувствуя желания уйти немедленно. С Кири у меня были ровные, почти прозрачные отношения — мы могли сидеть рядом и молчать, не мешая друг другу, но это всегда была дистанция вытянутой руки. Тук была мне симпатична своей непосредственностью, в ней еще не было этого тяжелого налета «долга», она была чистой и звонкой, как горный ручей. Но Нетеям... Нетеям был стеной. А я не любила стены.

— Идем, — я легонько подтолкнула Паука в спину. — Полифем уже клонится к горизонту, а мне нужно проверить ловушки у реки. А ты, Нетеям, продолжай тренироваться. У тебя отлично получается быть мишенью для собственных амбиций.

Я развернулась и пошла прочь, не дожидаясь ответа. Я чувствовала взгляд на своей спине — недоуменный, тяжелый, полный невысказанных вопросов.

Мы с Пауком начали спускаться по лианам вниз, к подлеску. Шум тренировочного лагеря стихал, сменяясь многоголосым хором пробуждающихся джунглей.

— Знаешь, — подал голос Паук, когда мы оказались достаточно далеко, — он ведь действительно старается. Для него всё это — не игра.

— Я знаю, Паук, — ответила я, перепрыгивая через поваленный ствол, покрытый светящимися грибами. — В этом его беда. Он так старается быть «сыном Торук Макто», что совсем забыл, как быть просто на’ви. А лес... лесу плевать на твое имя. Ему важно, слышишь ты его или нет.

Я остановилась у края ручья. Вода здесь была ледяной и прозрачной, в ней отражались первые фиолетовые тени наступающих сумерек. Где-то вдали послышался призывный крик икрана. Жизнь племени продолжалась своим чередом, и в этой жизни я чувствовала себя гораздо уютнее здесь, среди мха и сырости, чем в тени великих имен.

— Поможешь с ловушкой? — я посмотрела на Паука.

— Только если ты не будешь называть меня Майлзом при Ло’аке, — он усмехнулся за маской.

— Идет.

Мы принялись за работу. Дистанция была восстановлена. Салли остались там, наверху, охранять свои идеалы и честь клана. А здесь, внизу, был мой мир. Мир, где важны не великие предки и не будущие титулы, а только результат и острота твоего ножа. Паук отлично вписывался в эту тишину, оставляя напускную важность своей семьи там, где ей и место — в тени Великого Древа.