Глава 20. Я и наши пять актов. (1/2)
Это спектакль, который ты не репетировал. Декорации разрушены, партнёры исчезают, а сценарий сожжён. Но занавес всё равно поднимется, и ты выйдешь на сцену. Нравится тебе это или нет.
Говорят, время лечит. Но никто не уточняет, сколько именно этого времени нужно и от какого недуга, собственно, лечиться. Тело излечить проще. Болит у тебя нога, рука или пузо — добрый доктор попробует найти волшебную пилюлю (может быть не сразу, может быть поздно, но ведь попробует). Но что делать, когда нужно лечить иллюзию? Ту, в которой всё было иначе, ту, в которую хочется вернуться. И ту, которая разрушилась. Разбилась с одного тычка, как тонкое стекло, и изрезала душу глубокими ранами непередаваемого горя.
Горе — это ведь не обязательно про смерть. Иногда оно про что-то гораздо более живое — про осознание: что-то драгоценное навсегда потеряно, твоя прежняя жизнь не вернётся, близкий человек больше не улыбается тебе, как раньше... или улыбается, но уже не тебе.
И каждый раз — будь то потеря, расставание, диагноз или нечаянное слово, сказанное не вовремя — начинается один и тот же спектакль. Без зрителей. Только ты, твоя разваливающаяся психика и пять актов болезненной пьесы, в конце которой, возможно, ты обретёшь покой. Сначала ты пытаешься убедить себя, что это ошибка, сон, галлюцинация. Потом злишься на себя же, на всё и всех вокруг, но главное — на судьбу. После начинаешь торговаться: с окружающими, с памятью, с голосами в голове и даже с Богом (ведь может быть, все твои несчастья — это лишь его глупая шутка?).
А затем наступает тишина. Холодная, вязкая, как трясина, которая засасывает с головой, и кажется, что ты уже не выберешься. И в эпилоге, перед самым опусканием занавеса (но только если повезёт) ты увидишь маленький просвет прожектора, который позволит тебе выйти на бис, но уже другим человеком.
Никто не знает, сколько длится эта пьеса и кто будет действующими лицами. Но главный герой всегда только один. Ты. И именно ты играешь каждую сцену, отыгрывая роль, как умеешь, совершенно без сценария и временных рамок. Просто проигрываешь пять эпизодов. Иногда быстро, иногда всю жизнь, иногда они идут по кругу, и ты в дуэте со своим горем живёшь в измучивающей пьесе.
Хочешь ты или нет, но столкнувшись с болью и не умерев от неё сразу же, тебе придётся выйти на сцену в пустой зрительный зал. И иногда самое сложное — сделать первый шаг на помост.
Бегом! Бегом! Бегом!
По коридору разносился чуть шаркающий топот от соприкосновения резиновой подошвы и кафельной плитки и истошный писк пейджера.
Да где же?!
Люди отходили и даже отпрыгивали с траектории движения несущегося, боясь быть вынесенными из реальности силой бега Флэша в зелёной медицинской форме.
Твою мать!
Белая дверь резко распахнулась. Пусто. Кабинет казался нетронутым и безжизненным, будто в него не заходили несколько дней.
Но ведь... Ведь он точно был...
Писк пейджера сводил с ума, и его не мог заглушить даже шум крови в ушах и собственное тяжёлое дыхание.
— Ну что? — раздалось рядом.
Отрицательное движение головой. Нигде нет. Будто искомый провалился под землю к чертям и преспокойно чиллил там в каком-нибудь котле, пока тут, на земле грешной, сходили с ума от его поисков. Раздражённый хлопок по стене. Ну ничего, как только его найдут, ад этой потеряшке покажется райскими кущами.
— Так давай ты в радиологию, а я на парковку...
— Хорошо, и...
Но договорить они не успели. К конкретно надоевшему звуку пейджера присоединилась зажигательная, с оттенком бразильского карнавала, мелодия рингтона.
— Виола... Я нашла его.
Подсобка в гинекологии, заставленная швабрами, вёдрами и прочим уборочным инвентарём, не отличалась бы ничем особенным от любой другой подсобки в любом другом отделении любой другой больницы, если бы не периодический храп, доносившийся из непонятной кучи на полу, укрытой простынкой.
В помещении раздался тяжёлый вздох, следом за ним — очередной залихватский всхрап. Вздох принадлежал старшей медсестре хирургии, а храп — её непосредственному начальнику.
— Что это? — шокированно прошептал Чоппер, приподнимая простынь.
Виви, которая и обнаружила бесценный клад, раздражённо фыркнула, мысленно подсчитывая, на сколько грамм медицинского спирта разорил её отделение бывший заведующий.
— Восемьдесят килограмм мяса, замаринованного в спирте.
Тони сдёрнул простынь, являя миру спящую алко-красавицу. Санджи был смертельно пьян, и если бы не раскатистые звуки то и дело сотрясающие стены каморки, можно было бы подумать что...
— Он жив вообще? — шёпотом спросил Чоппер, разглядывая мертвецки бледное лицо и тёмно-синие, почти чёрные круги под глазами.
Блэклэг на это снова всхрапнул и слабо улыбнулся.
— Жив он, — прошипела Розе, опускаясь рядом с бессознательно пьяным телом, — Ты посмотри, лыбится. Наверное, бутылка снится. Вставай, пьяная скотина!
Виола слегка тряхнула Санджи, но, не получив никакой реакции, в самых расстроенных чувствах исполнив мечту любого подчинённого работника, влепила руководителю смачную оплеуху. Тот же на такое вероломное нарушение, как минимум этики и как максимум деонтологии, лишь сладко причмокнул губами.
Виви, глядя на жестокое избиение врача, покачала головой.
— Поверь, это не поможет.
Виола медленно разжала пальцы, отпустив халат, и полностью села на пол. Ведь утром же всё было хорошо... Как обычно. А потом Санджи пропал. Она так боялась, что ему стало плохо... А он просто нажрался...
Глаза цвета горького шоколада с болью глянули на Блэклэга. Нет, не просто... Алкоголь для сердца Санджи — это способ самоубийства. И, к сожалению, это не фигура речи.
Розе с нажимом провела по лицу.
— Так, эту тушу нужно отсюда срочно убирать, пока Ло не увидел и не выдал ему выходное пособие.
— Но... Но ведь у него на сегодня три операции по плану. Как он так... — пролепетал Чоппер. Перед глазами стоял яркий образ того, как с плеч Блэклэга падает красный плащ и супергерой теряет свою силу.
Виола покосилась на ординатора и внутренне порадовалась, что Санджи находился в своей стихийной алкогольной коме, потому что разочарование, сквозившее в тёпло-карих глазах, было способно иссушить ту каплю самоуважения, что, возможно, ещё плескалась в Блэклэге.
— Вот ты их и проведёшь, малыш-врач, — Виола улыбнулась так, что ни один психиатр не подтвердил бы её адекватность в данный момент. — Давай-давай... — Чоппер был выпихнут за дверь каморки быстрее, чем смог понять, что его только что внаглую назначили светилом трансплантологии.
Розе захлопнула дверь перед носом растерянного Тони и уставилась на сопящую кучу зелёно-белого тряпья, которое сейчас собой представлял Санджи.
— Я, конечно, знала, что он бухает периодически... Но не на работе же... — медсестра с болью глянула на начальника. — Это его разрыв с копом так подкосил?
Виви досадливо хмыкнула и мягко убрала с закрытых глаз Блэклэга растрепавшуюся спутанную чёлку. Почти случившийся бой местной организации UFC между доктором Эскаларом и офицером Ророноа вся больница обсуждала недели две. Подробностей никто не знал, а присутствующие при этом зрители (в лице Луффи и главного врача) не спешили делиться. Что именно послужило вспышкой вражды между двумя мужчинами, было малопонятно. Понятно было одно. Блэклэг и его зеленоволосая зазноба в военных ботинках расстались. И, судя по тому, как при упоминании имени полицейского у Педро повышалось давление и в гневе дёргался глаз, а Трафальгар под угрозами лишения премии приказал охране не пускать представителя власти в больницу и конкретно к Санджи, расстались хирург и коп явно не друзьями. И вроде весь вид Блэклэга: его посеревшее лицо, запавшие глаза и общий отвратительный вид — объяснялись совсем недавней операцией и тяжёлым (по всей видимости) разрывом, вот только...
— Санджи давно пьёт... — прошептала Виви. — Ещё с развода. А может, и раньше.
Виола нахмурилась, глядя то на Виви, то на Санджи.
— Я не знала...
— Никто не знал... — всё так же отрешённо продолжала Нефертари свою исповедь верной подруги алкоголика. — Он часто приходил с похмелья. Сначала в выходные, потом и среди недели... Как появился коп, он вроде даже перестал, да?.. — Виви, замолчав, подняла тёмно-серые глаза на коллегу и, получив согласный кивок, заговорила снова. — А теперь... На работе он ведь никогда не пил.
Видимо, очередной разрыв стал последней каплей. Розе снова с силой потёрла лицо до лёгкой красноты.
— Ты почему никому не говорила? Надо было давно его к Нико на лечение...
Громкий всхлип прервал начавшийся было поток обвинений. Не выдержала всё-таки. Виви быстро утёрла влагу с глаз.
— И что мне надо было сказать? Мой заведующий пьёт! А если бы его уволили, скажи? Или забрали бы лицензию? — слёзы вины и обиды уже беспрепятственно катились из тёмных глаз. — Что ты бы сделала на моём месте, Виола?
Розе поджала губы и взялась за дверную ручку. Она бы сделала то же самое и скрывала до последнего, только бы не предать друга.
— Звони Луффи, я за каталкой. Нужно вытащить нашего принца Царства алкоголиков.
— Что ж ты такой тяжёлый-то? — бурчала Виола, пытаясь оторвать от пола бессознательное тело.
Виви, как единственный человек, способный в этом помещении ответить, ответом Розе не удостоила, лишь согласно кивнула и пробурчала на арабском что-то оскорбляющее комплекцию Блэклэга.
— Mierda<span class="footnote" id="fn_40287072_0"></span>... — всё ругалась Виола, пытаясь уложить верхнюю часть туловища Санджи на каталку. — Если бы я хотела таскать на себе пьяных мужиков, осталась бы в Идальго и замуж вышла.
Нефертари хмыкнула в поддержку такого высказывания и женской эмансипации и закинула длинные ноги доктора на средство передвижения.
— Луффи подъехал. Ждёт возле заднего входа, — тяжело дыша, проговорила она, опираясь на железную каталку. Тонкие пальцы подхватили белую простыню и укрыли Санджи, который на ближайшие десять минут должен был отыгрывать труп, что у него, собственно, выходило безукоризненно. — Ну, помоги нам Аллах.
Виола криво ухмыльнулась и перекрестила посапывающее под простынёй тело. За всеми погрузочными работами Розе не заметила одной вещи. Пейджер, ещё несколько минут назад разрывающийся от сообщений главного врача, перестал пищать.
То ли при помощи Аллаха, то ли при помощи Девы Марии и Святого Духа две старшие медсестры, катающие по больнице каталку с трупом, вопросов не вызвали. И Виви уже успела облегчённо вздохнуть и даже сделать мысленную пометку — подать нищим в благодарность сработавшей молитве, как они оказались в лифте...
Туда же через секунду зашёл и главный врач.
Нефертари судорожно выдохнула, решив приберечь пожертвования на будущее.
Перед глазами Ло стояли две испуганные старшие медсестры и каталка с безмолвным телом. Перед глазами Виолы и Виви стояло и махало рукой пособие по безработице.
Ло опёрся на железную стенку лифта.
— Виола, я уже час тебя вызываю. Не подскажешь, где твой заведующий?
«Прямо перед тобой в алкогольном коллапсе», — должна была сказать Розе, но вместо этого сказала:
— В операционной, где ж ещё... А пейджер... я потеряла где-то.
Ло прищурился.
— Правда? — удивление у главного врача сыграть не вышло. — Странно, я был буквально пять минут назад в операционной, и в брюхе мистера Джефферсона ковырялся Чоппер.
Виола, не придумав ничего лучшего, просто пожала плечами, пока Виви пыталась слиться с серебристой стенкой.
— Чего везём? — Ло кивнул на каталку.
— Труп, — пискнула Нифертари, решив больше не притворяться куском металла.
— Откуда? — Трафальгар безотрывно смотрел на женщин и, как огромная змея, гипнотизировал тёмно-серыми глазами, будто был способен проглотить и даже не подавиться.
— ГиникологииХирургии, — прилетело в Ло два разных ответа.
Медсёстры посмотрели друг на друга с видом загнанных в угол мышей, а Трафальгар на них, как довольный жизнью и добычей питон.
— А... Она из гинекологии...а потом в хирургии... короче, там апоплексия<span class="footnote" id="fn_40287072_1"></span> и смерть на столе... — сбивчиво стала оправдывать Виви трещащее по швам прикрытие Блэклэга.
— Она... — пробормотал Трафальгар, разглядывая белый кроссовок, торчащий из-под простыни, изящного сорок третьего размера.
Медсёстры от испуга подставившей их обуви не заметили и уже думали, что смогли обмануть страшного Дракона... вот только, будто колокол на панихиде, хоронящий их хорошие характеристики, из-под простыни раздался громкий храп, вроде как, мёртвого туловища.
— Значит, она... храпящая... и в мужских кроссовках? — поморщился Трафальгар и сдёрнул простынь.
Из-под простыни пахнуло таким перегаром, что лифт впору было переименовать в газовую камеру, и держать евреев подальше.
Ло шумно выдохнул. Для врача существуют три самых болезненных вещи: когда ты не можешь помочь, когда можешь, но уже поздно, и когда можешь, и вроде даже вовремя, но пациенту это не нужно.
Блэклэг как раз и стал третьей болью Ло. Главный врач рассерженно швырнул простынь назад на небритое, осунувшееся, но удивительно умиротворённое лицо. Даже если Санджи не нужно его сердце, Ло всё ещё нужен главный хирург, и этому он просто так сдохнуть не позволит.
— Значит... Этому телу я оформляю больничный по постинфарктному восстановлению, — голосом Трафальгара можно было замораживать небольшие территории. — Если через месяц максимум доктор Блэклэг не вернётся трезвым и опрятным, на бутылку себе будет возле церкви собирать... — тёмно-серые глаза проникновенно глянули на медсестёр. — И вы вместе с ним.
Он вылетел из лифта, как только распахнулись железные двери. К сожалению, Ло умел сшивать сердце, но не умел лечить голову, ведь разорванную к чертям психику не сшить медицинским шёлком и не поставить парочку биологических клапанов. В этом он помочь не мог. Но у него был, как минимум, ещё один полезный талант, кроме гениальности в кардиохирургии. Как любой руководитель, доктор Трафальгар умел быть форменной сволочью и плохим парнем. И он знал, что манипуляции, угрозы и шантаж — это лучший пинок, который способен выпихнуть не только Блэклэга, но и всех ему сочувствующих на сцену борьбы с поехавшей крышей главного хирурга.
*
И вот первый шаг на сцену сделан. Под угрозами, уговорами или подкупом, но ты выходишь на помост, и занавес поднимается в полной тишине.
Ты стоишь на сцене в костюме прежней жизни. Пиджак сидит ровно, галстук завязан как надо, лицо собрано. Ты уверен в себе и своей игре, ведь ты знаешь, как играть себя «до». Ты выходишь и говоришь привычные реплики, но никто не аплодирует. Никого нет. Ведь зрители ушли на спектакль «после», а ты всё отыгрываешь старый сценарий. Ведь в нём не написано, что всё изменилось.
В нём написана твоя прежняя роль и вверху первой страницы большими буквами «Акт l. Отрицание». Акт, в котором ты изо всех сил изображаешь, что спектакль идёт по плану.
Что декорации не рухнули. Что партнёр по сцене всё ещё выйдет в третьем действии. Что зрители просто задерживаются.
В этом акте у тебя монолог.
Ты говоришь в пустой зал: «он не ушёл», «она ещё вернётся», «это недоразумение», «врач ошибся», «это просто ссора».
В драматическом порыве ты кричишь в пустой зал:
«Я всё исправлю!»
Но даже эхо тебе не верит. Но ты держишься за этот акт, как за спасательный круг, ведь пока ты в отрицании — ты ещё не в аду.
Это акт слепоты, надежды и самообмана. Но рано или поздно занавес всё равно опустится. Ты не можешь вечно играть тот мир, который уже кончился.
И всё же отрицание важно. Недаром же оно стоит в начале этой пьесы. Без отрицания ты бы рухнул сразу под грузом разом свалившегося осознания неизбежности. Оно даёт тебе время перевести дыхание. Поверить в сказку на ещё один вечер. И дожить до следующего акта.
Он даже не помнил (по-честному даже не знал) как её зовут, но целовал. Точнее, пытался... но всё было не так. Её губы были слишком мягкие, пухлые и отвратительно липкие от помады (или как это там у девок называется). Она была слишком... женщиной. С большой грудью, узкой талией и широкими бёдрами. Вся округлая и мягкая. С длинными волосами, которые мешались и злили. Хотя его всё злило. Особенно собственное состояние.
А она ни капли не возбуждала. Ни своей фигурой, ни блестящими, выкрашенными в бирюзовый цвет волосами. Ни стонами, которые были раздражающе не те. И это постоянное «ай!.. слишком сильно», «нет... так больно», когда он чуть сильнее сжимал мягкое тело или вместо того, чтобы коснуться, практически вгрызался в пухлые губы поцелуями. Она его не выдерживала. Ни его силы, ни его касаний, ни его гнева. Гнева на то, как болезненно он её не хотел. Он не ласкал. Он вымещал на ней свою злость. Злость на себя, на неё, а главное — на него. Ведь до него всё было не так. Было проще, не больно. До него он работал, ел, пил, трахал незнакомых женщин и наутро не помнил, как они выглядели. До него он просто жил. А без него он умирал.
Он старался вернуться в «до». Чтобы не мучить ни его, ни себя. Работал за троих, пил, как конь и пытался вспомнить свою страсть к женщинам. Но из головы всё не выходили голубые глаза и дурацкие завитушки на бровях. А ещё тонкая кисть в чужой широкой ладони и тёплый, любящий взгляд карих глаз, которые смотрели на то, что когда-то принадлежало ему...
— Лижешь её, как кот мартовский, — раздалось будто откуда-то сверху.
Он поднял глаза. Возле головы его случайной подруги сидел Блэклэг и дымил, как паровоз, пуская сизые кольца. Вот только в комнате совершенно не пахло сигаретами.
Заткнись... Заткнись. Зоро зло рыкнул и снова впился в уже припухшие от жестких поцелуев губы. Теперь он видел Завитушку почти постоянно, даже без алкоголя. В какой-то момент Зоро даже стало страшно от того, насколько Санджи был реален. И в каких-то извращённых мазохистских чувствах Ророноа наслаждался этой галлюцинацией. Ведь этот Санджи был его... А вот реальный... Перед глазами постоянно вспыхивала картинка того, как Завитушка выходил из больницы с бывшим мужем.
Почему? Почему он простил Портгаса? Ведь он-то предатель! А Зоро... он ведь защищал его. Пусть от себя, но всё же... А док его не хотел даже послушать. И быстренько прыгнул в руки бывшего. Ророноа поморщился и слишком сильно сжал мягкое бедро, вырывая очередной болезненный женский возглас.
Раз Завитушка так просто вернулся в своё прошлое, вычеркнув всё, что было связано с Зоро, он сделает то же самое. Ведь, как сказал Луффи, только он решает, каким будет его настоящее.
И он решил. Он думал, что выйдет. Работа стала его главной зависимостью, он старался не пить (потому что, когда пил, единственным желанием было упасть Блэклэгу в ноги и вымаливать прощение) и старался смотреть на женщин. Он, правда, старался отрицать всё, что произошло и все чувства, которые так сильно сейчас жгли грудь... Вот только отрицать и не замечать того, что Санджи почти постоянно был рядом в виде призрачной игры собственного сознания совсем не выходило. Он, как тень, ходил за офицером по пятам болтливым напоминанием о том, насколько сильно Зоро скучал по Завитушке. Иногда к его воспалённому разуму присоединялось ещё и видение отца, и тогда только алкоголь мог заглушить голоса в голове. Ненадолго.
— И слюней на неё напускал, как псина бешеная, — всё комментировал очередной неудачный сексуальный эпизод копа, несуществующий Блэклэг. — Нееет, Зоро, ты не офицер, ты котопес.
— Заткнись! — громко рыкнул Ророноа, с трудом удержав свою руку от удара.
Девушка под ним испуганно ойкнула, распахнув яркие зелёные глаза.
— П-прости, я просто... — судорожно выдохнув, проговорила она. — Ты... ты так сильно держишь.
Зоро тяжело выдохнул и поднялся с девушки. Её светлая кожа была покрыта синяками от пальцев и крепких поцелуев... Это был не секс. Это насилие, причём над обоими партнёрами. Зоро ведь даже не разделся, а член в штанах вообще никак не реагировал на полуголую красотку. Снова ничего не вышло. Костюм прошлого офицера полиции Ророноа расходился по швам и трещал в плечах, и на настоящего Зоро всё никак не хотел натягиваться.
— Слушай, кажется, ничего не выйдет, — пробурчал Зоро, уставившись в пол. — Я что-то не в духе.
Девушка, шокировано моргнув, приподнялась на локтях, а галлюцинация Блэклэга гадко хихикнула.
— Ты сейчас серьёзно? — нахмурив тонкие брови, спросила неслучившаяся партнёрша офицера.
— Да, — голосом, выражающим что-то типа «если ты сейчас не уберёшься, я разобью журнальный стол твоей головой», коротко ответил Зоро.
Дамочка, имени которой он так и не вспомнил, вспыхнула ярко-красным румянцем и, подорвавшись с дивана, быстро стала собирать разбросанную по полу вызывающую одежду.
— Импотент чёртов, — злобно прошипела девушка, прежде чем со всей силы хлопнуть входной дверью.
Ророноа устало откинулся на спинку дивана, сверля невидящим взглядом потолок.
— Не растраааивайся, офицер, — скалящийся Блэклэг подсел ближе. — Просто ты... меняяя... — голубые глаза издевательски сощурились, — нууу... давай вместе скажем.
Зоро крепко зажмурился.
Я тебя люблю.
Дзиньк...Дзыньк... Дзыньк...
Три небольших пластиковых слона двигались по кругу под совсем тихую музыку. Две пары глаз: одни тёмно-серые, другие глубокие чёрные, внимательно следили за ходом игрушечных млекопитающих. Зоро в какой-то гипнотической прострации смотрел на слонов и думал о том, как его жизнь рухнула в охренительную пропасть. Хотя пугало даже не само падение, пугало то, что у каждой пропасти есть дно. Кенджи как-то слишком осмысленно для почти трёхмесячного младенца смотрел на карусельку и думал, что три разноцветных пятна прикольно крутятся, а большое зелёное какое-то слишком грустное... голодное, наверное. А пластиковые слоны ни о чём не думали, а просто шли по чётко очерченной окружности.
Дзиньк...
— Не уснул? — тихо спросила Куина, входя в комнату.
Кенджи, услышав знакомый голос любимого пятна под названием «Мама» дёрнул головой в его сторону, пробуя рассмотреть.
— Не уснул. — улыбнулась Шимоцуки и, присев около кроватки, протянула руку к малышу, и сразу же была схвачена за палец.
— Он так быстро растёт, — прошептал Зоро, разглядывая племянника.
Куина гладила маленькую ладошку.
— По деткам понимаешь, как быстро летит время... — чёрные глаза скосились на Зоро. — Ты тоже быстро вырос... Слишком.
Ророноа поджал губы и снова перевёл взгляд на карусель. Видимо, вырос он только в объёмах, потому что как быть взрослым ему инструкции никто не выдал. Никто не рассказал, что быть взрослым настолько отстой. Никто не объяснил, что все проблемы придётся решать самому и что ты слишком взрослый, чтобы тебя просто погладили по голове и сказали, что ты-то мамина радость, а все остальные — гандоны.
Тонкая ладонь легла на макушку офицера и мягко погладила, пропуская сильно отросшие, уже наполовину чёрные пряди между пальцами.
— Зоро... Что с тобой происходит?
Ророноа посмотрел на сестру. Та внимательно смотрела в ответ, всё так же поглаживая великовозрастного ребёнка. Кенджи, видимо, поняв, что ему тут не светит ни молока, ни зрелищ, решил уснуть, оставив дядю отвечать на неудобные вопросы в одиночестве.
— Всё хорошо, Куина...
Шимоцуки отрицательно качнула головой.
— Это неправда.
Конечно, неправда. Куина знала, что случилось с Санджи (и даже была у него в больнице), но, видимо, ей док ничего не сказал, а Шимоцуки была слишком мудрой женщиной, чтобы спрашивать. Да и не нужно было обладать особым логическим мышлением или даром ясновиденья, чтобы понять — Зоро и Санджи расстались. И, по всей видимости, расстались плохо. И именно по причине своей особой женской проницательности она дала время Зоро пережить всё самостоятельно. Но, судя по виду брата, сам он уже не справлялся.
— Зоро... Что бы у вас ни случилось, всё можно решить и...
— Нечего решать, Куина, — резко перебил Ророноа сестру. — Док оказался в больнице из-за меня... Но иначе было нельзя.
Шимоцуки непонимающе моргнула. Её брат нёс какой-то бред и странно косился в сторону входа.
— Ты о чём? У Санджи же был инфаркт...
Зоро кивнул и подтянул к себе ноги.
— Так и есть... Я решил всё закончить, но, видимо, сказал что-то не так, и с Завитушкой случилось... это, — Ророноа горько хмыкнул. — Но я не мог по-другому.
Куина молчала, ожидая продолжения, а горло будто сжимало стальное кольцо. Тонкая ладонь всё поглаживала голову Зоро, пока в голове Шимоцуки носилась только одна мысль... Он вспомнил?
— Куина, как ты нашла меня тогда... в лесу? — тихо спросил Ророноа, глядя в чёрные глаза.
На лице Шимоцуки не дрогнул ни один мускул, но внутри всё оборвалось. Когда она только увидела в глазах Зоро интерес к доктору Блэклэгу, она точно знала, что так случится. Что влечение к другому мужчине обязательно спровоцирует то самое воспоминание. Воспоминание о том, как самый важный человек превратился в монстра, чтобы на корню уничтожить самую суть своего ребёнка. Куина чуть опустила глаза. Сейчас она может либо соврать и сделать вид, что ничего не знает, либо...
— Он сам сказал, — прошептала она. — Было уже темно, а тебя не было... а он... он пил и ничего не отвечал... — Куина нервно кусала губы. — Я сказала, что вызову полицию. А он меня ударил... но потом сказал... где ты. Сказал, если мне так хочется, то я могу тебя искать. Ты провёл очень много времени в лесу.
Зоро придвинулся ближе и обнял сестру.
— Почему ты не рассказывала?
— А зачем? Зачем, Зоро? — Шимоцуки подняла на брата влажные глаза. — Чтобы в твоей голове засела мысль, что быть собой смертельно? Он был ужасным отцом. Он не любил нас. Но то, что он сделал с тобой тогда... Это не просто нелюбовь и безразличие... Это ненависть.
Куина говорила сбивчиво и всё больше давилась слезами и вскинувшей голову застаревшей злобой на того, кто должен был защищать, оберегать и любить. Но он только ненавидел. И, кажется, всё-таки сумел разрушить жизнь своего сына даже через столько лет после своей смерти.
— Я боялась, что твои отношения с Санджи спровоцируют, и ты вспомнишь... Вы из-за этого поссорились? — спросила тихо Шимоцуки, прижимаясь к крепкому боку.
Зоро невидяще смотрел на стену, не в силах рассказать Куине правду. Не в силах сказать, что, кажется, он сумасшедший. Не в силах сказать, что прямо сейчас его сверлили две пары несуществующих глаз. Одни насмешливо-голубые, другие бездонно-чёрные.
— Можно и так сказать, — расплывчато ответил Ророноа, скрывая истинную причину их с Завитушкой разрыва.
Куина внимательно посмотрела на строгий профиль.
— Ты недоговариваешь.
Мда. Зоро как-то запамятовал, что от его сестры скрывать что-либо было бессмысленно. Она всегда была лучшим детективом, чем он. Ророноа глубоко вздохнул и, прикрыв глаза, опустил голову.
— Он ведь умер через пару дней после...
— Да. И что? — Куина нахмурилась. — Если бы он не умер, я бы сама пошла в соцзащиту, и нас бы забрали. Больше нельзя было терпеть.
— Странно это, правда?
Шимоцуки чуть придвинулась к Зоро, пытаясь заглянуть тому в лицо.
— Ты это о чём?
— С чего бы ему умирать... Он был здоровый мужик, молодой совсем... И ведь... Я этого тоже не помнил... Ведь я его нашёл первым.
Тёмно-серые глаза посмотрели прямо в чёрные, и сердце Куины рухнуло. Он... он что..?
— Ты совсем дурак? — чуть не сорвалась на крик Шимоцуки, но шумно засопевший Кенджи прервал разгорающуюся истерику матери. — Ты подумал... Ты подумал, что ты виноват? — шипела Куина, крепко сжимая широкие плечи и потряхивая дурного братца, как тряпичную куклу.
Конечно, он так подумал. А как ещё ему думать, если собственное сознание в лице мёртвого папаши ему талдычило это уже третью неделю? Когда всё, о чём думал Зоро — это то, что он, возможно, опасен... и совершенно точно безумен.
— Зоро, когда ты нашёл отца, он был мёртв уже несколько часов. И у него просто остановилось сердце, — зло шептала Куина, боясь разбудить сына. — И не помнил ты этого, потому что провалялся в лихорадке пару дней.
— Ты думаешь, она тебе не врёт? — голову Зоро заполнил голос отца.
Нет... Нет... Куина никогда его не обманывала. Ророноа пытался отыскать в угольных глазах сестры хоть каплю неправды.
— Идиотина, — Шимоцуки рыкнула и, вывернувшись из крепких рук, вылетела из комнаты.
Зоро шумно выдохнул и опёрся спиной на кроватку. Он так устал... Ророноа повернул голову. Завитушка сидел рядом на полу и разглядывал спящего Кенджи... Как же он устал.
— Вот.
Перед носом Зоро появился пожелтевший лист бумаги, усыпанный плотными строчками печатных букв.
— Что это? — Ророноа непонимающе моргнул внезапному явлению какого-то документа.
— Не беси меня, читай, — неизвестный лист практически пихнули в офицерское лицо.
Тёмно-серые глаза пробежались по чёрным буквам.
Протокол вскрытия № 1132.
Араши Ророноа.
Причина смерти: Острая сердечная недостаточность.
Зоро прочёл ещё... И ещё... Снова и снова скользил взглядом по совершенно непонятным выражениям и словам, постоянно натыкаясь на одно единственное знакомое выражение.
Ненасильственная смерть.
— Это...
— Экспертиза. Зоро, он много пил... Почти постоянно, когда был дома. Курил, — чёрные глаза снова сверкали от невыплаканных слёз. — И он был злым... Отравляюще злым. И эта злоба его и сожрала... Поэтому я тебе ничего и не рассказала. Чтобы она не отравила ещё и тебя.
Зоро судорожно выдохнул и отвёл взгляд от Куины, чтобы посмотреть в такие же чёрные, но поблескивающие патологической яростью глаза. Отец смотрел прямо на него и всё больше напоминал разлагающийся труп.
Он просто умер...
— Для девчонки она слишком часто выигрывает, — прохрипел старший Ророноа, скалясь гниющим ртом.
А потом внезапно исчез. Будто его никогда здесь не было. Будто он не мучил Зоро столько времени.
Он просто умер...
Зоро так сильно сжал челюсть, что казалось, все зубы сейчас просто раскрошатся. В голове запульсировало. Куина права, он идиот... просто клинический дебил. Он надумал такой чуши. Он оставил Санджи только из-за страха. Боялся признать свои чувства. Боялся, что кто-то снова его раскроет и накажет... как тогда. Что как только он примет свою любовь, он умрёт. В этот раз уже точно. Он держался за это отрицание столько времени, заставляя своё сознание галлюцинировать причинами, почему он не может быть собой... и с ним.
Ророноа крепко зажмурился от сильной головной боли. Его сестра оказалась неправа только в одном. Он уже был отравлен. Ведь теперь, когда он не мог отрицать то, что всё произошло только по его вине, из-за собственного надуманного страха, из-за собственной глупости и трусости, внутри осталась только боль.
И гнев.
*
Занавес снова поднимается, но роль уже другая.
Костюм всё тот же, но в полном беспорядке: пиджак прошлой жизни смят и порван, галстук прежних привычек развязан, а лицо перекошено в крике. Руки сжаты в кулаки, а все старые реплики забыты и выброшены, потому что ты знаешь, что в новой реальности они неуместны.
Партнёра по сцене по-прежнему нет. Но теперь ты его не ждёшь и не надеешься, что всё будет как раньше. Ты только злишься.
Ты выходишь на сцену, как на поле боя. Ты больше не играешь роль. Ты жжёшь сценарий прямо на подмостках, потому что в нём не было написано, что будет так больно.
Ты не знаешь, на кого сердиться, поэтому злишься на всех сразу: на сцену, на режиссёра, на пустой зал, на прожекторы, которые продолжают освещать тебя, будто всё идёт по плану.
Ты кричишь в чёрную пустоту: «Где он?!», «Почему она ушла?!», «Почему это произошло со мной?!», «Несправедливо!».
Твои слова больше не монолог и совсем не исповедь. Это истошный крик и высшая ступень актёрской игры. Вот только её никто не оценит. Ты топчешь реквизит, швыряешь мебель, рвёшь занавес, лишь бы хоть чему-то ещё было также больно.
Твой гнев всепоглощающий, беспорядочный, бьющий по самым близким, но в первую очередь по тебе самому. Ты винишь всех. Тех, кто ушёл, за то, что не рядом, и тех, кто рядом, за то, что решили остаться.
В этом акте ты уже не отрицаешь боль — ты изо всех сил пытаешься её уничтожить. Громко, неуклюже, жестоко, отвратительно неэстетично, в слезах и соплях, но ты сражаешься, с испепеляющей злостью пытаясь вырвать себе право на жизнь в новых условиях.
И пока ты сражаешься — ты живёшь.
Гнев не лечит. Он разрушает. Но в его огне ты сжигаешь иллюзию о том, что всё как прежде. И возможно, на этом пепле прошлого однажды сможет вырасти что-то новое.
Исцеляющее.
Его потянуло вверх, но собственная голова, на этот момент притворяясь близкой родственницей чугуна, упорно тянула вниз, полностью сдаваясь гравитации. Но неведомая пока (глаза тоже отказывались исполнять свои прямые функции и не желали раскрываться) внешняя сила всё-таки победила, и он был заботливо усажен вертикально. Даже с закрытыми глазами мозг будто юлой крутился в черепной коробке. Ну нет, сейчас он точно не готов быть человеком прямосидящим, а очень желал, по примеру древнего, пропредка лежать на пузе до следующего витка эволюции. Но принять горизонталь у него так и не вышло. Ноздри, до этого улавливающие только застоявшийся запах давно непроветриваемого помещения, авторитарно заполнил аромат насыщенного бульона, и лежать как-то расхотелось. Он даже смог открыть, правда, только один глаз.
Прямо перед ним на стуле сидел Луффи и со всей ответственностью дул в тарелку с поднимающимся паром.
— Я надеюсь, это не ты готовил, — прохрипел Блэклэг и сразу пожалел, что открыл рот, потому что собственный организм угрожал блевануть прямо во вкусно пахнущее варево.
Луффи хмыкнул, не заметив на лице друга пробежавшую волну отвращения.
— Надежда сдыхает последней, братишка, — Монки набрал в ложку бульон и для верности подул ещё и в неё. — Давай, Сан-Сан, открывай рот.
Санджи фыркнул.
— Обычно такие предложения для меня плохо заканчиваются.
Монки прыснул на шутку, но усыпить свою бдительность не дал и, подгадав момент, сунул ложку между зубов.
Тёплая жидкость приятно обволокла воспалённый многократной рвотой пищевод. У Санджи даже на мгновение посветлело в убитом запоем мозгу.
— Неплохо... Но на будущее будь нежнее, когда что-то суёшь мужчине в рот, — поучительно проговорил Блэклэг.
— В следующий раз подарю тебе цветы сначала. Давай ещё ложечку за дядю Луффи.
Санджи послушно открыл рот. Бульон действительно был неплох, но вот... голубые глаза медленно оглядели гостиную... запить бы его бренди, и жизнь точно стала бы лучше. Но алкоголя видно не было. Его квартира вообще была удивительно чистой для берлоги новоиспечённого хронического алкаша. Единственное, что выбивалось из интерьера на вид интеллигентной квартиры — это валяющиеся под журнальным столом пустые бутылки из-под физраствора. Санджи хмыкнул, покосившись на свой локтевой изгиб, усыпанный маленькими точками. Как говорил Тич, первое правило запоя: всегда имей поблизости того, кто тебя успеет откапать раньше, чем твоя печень растворится.
— Санджи... Он тоже страдает...
Голос Луффи, будто набат, раздался в затуманенном случайными мыслями мозгу. Блэклэг тут же будто окаменел, а воздух вокруг него, казалось, наэлектризовался.
— Не понимаю, о ком ты, — в хриплом голосе было столько металла, что вполне можно было сдать перекупам за достойную плату.
Луффи не ответил, только внимательно смотрел на Санджи чёрными прожигающими глазами, в которых тот видел (точнее, хотел видеть)лишь обвинения. Ведь Монки наверняка тоже считает, что это его, Санджи, вина в том, что коп его кинул. Конечно, даже такая скала бесчувственного тупого камня, как Ророноа, не выдержал вздорного, дурного характера главного хирурга. Он же неудачник и вообще... ненормальный. Блэклэг так сильно куснул щёку, что во рту к вкусу куриного бульона добавился ещё и привкус железа.
— Что ж ты тогда тут сидишь, а, Луффи? — Санджи перекосило от болезненного ехидства, выступившего на лице. — Вали отсюда. У тебя же там дружок страдает.
Тарелка упала на пол, выбитая из рук Монки резким взмахом тонкой кисти, и покатилась по ковру, оставляя на светлом ворсе светлые потёки остатков бульона. Луффи практически никак не отреагировал, лишь глубоко вздохнул, поднимая с пола посуду.
Человек в зависимости слышит только то, что хочет, а что не услышит, то додумает.
Монки вспоминал слова самого Санджи, пока тот со скоростью Ртути и яростью Халка метнулся к бару в поисках, видимо, «успокоительного». Вот только...
— Вся выпивка в унитазе.
Голубые глаза сверкнули так, что если бы парамедика прямо сейчас шандарахнуло молнией, никто из них не удивился бы.
— Какого хера ты лезешь в мою жизнь?! — Санджи настолько сильно хлопнул дверкой шкафчика, что та повисла на одной петле. — Пошёл нахрен, Луффи! Мне ничего от тебя не надо! Ты мне не нужен! Вали к этому сраному копу! Он же так страдает!!
В стену полетел стакан, к своему невезению оказавшийся на пути гнева Блэклэга. В ту же сторону полетел ещё один собрат по несчастью, а следом стул.
Луффи никак не реагировал на звон разбивающегося стекла, не слушал проклятия и обвинения, только смотрел, как его друг рушил собственную квартиру.
Зависимость выливается приступами гнева. В такие моменты близким нужно быть осторожными.
Монки быстро пригнулся. В стену за ним прилетел тяжёлый графин. Точнее, вот эта груда стекла, что теперь кучей осколков усеяла пол, когда-то была графином.
От криков Санджи уже, кажется, сорвал голос, а его руки были усеяны мелкими порезами. Луффи безотрывно следил за маленькой капелькой красной жидкости, которая текла по тылу ладони, огибая странный шрам между большим и указательным пальцем. Он был не сплошной, а будто прерывался, и сложно было понять, как Блэклэг его заработал. Вот только Монки точно знал откуда он. От его зубов. Санджи держал его в объятиях, когда Луффи сдыхал от ломки, и проклинал тогда ещё студента и всю его семью до двенадцатого колена.
— Уходи! Уходи! Я тебя ненавижу! И его ненавижу! — Санджи плакал, оперевшись на барную стойку. — Какого хера ты его тогда привёз?!
Луффи не ответил, только молча поднялся и пошёл к Санджи.
В процессе ломки зависимого нельзя оставлять. Он может навредить себе, и одиночество убьёт его.
В голове все раздавались наставления того, молодого Санджи, с горящими глазами, которого ещё не предали и не разрушили. Они всё звучали, пока Монки пытался обнять брыкающегося настоящего Санджи, которого сейчас сжирала ломка по старой жизни. Сердце которого было разодрано.
— Уйди... Отпусти меня, — сипел Блэклэг сорванным голосом.
Луффи держал Санджи, крепко прижав к себе и сидя в осколках стекла, но он совсем не чувствовал, как они кололи. Всё, что он сейчас чувствовал, это то, насколько его плечо мокрое от слёз, и то, как крепко Санджи сжимает его в ответ.
— Никогда.
*
Ручка в пальцах дрожала.
Проведена резекция части сигмовидной кишки и...
...стержень сорвался с бумаги и оставил в чужой истории длинную синюю полосу. Чёрт! Он отбросил ручку, будто сам был бесом, а невиновная канцелярия — святым распятием.
Нужно просто сосредоточиться.
— О, Чоппер, я как раз к тебе, — Виола опёрлась на стойку поста. — Побудешь сегодня с Санджи? У меня, у Виви и у Луффи дежурства. Педро тоже не может. Остальных, боюсь, наш буйный начальник на вилы посадит.
Тони не поднимал взгляд на Розе, сверля глазами криво написанные буквы. Он понимал, о чём говорила медсестра. Перечисленные ей люди были с Санджи почти постоянно и следили ровно за двумя вещами: чтобы тот не напился и не убился. Тони в это общество нянек великовозрастного карапуза включили по умолчанию, но ему пока отговорками и надуманными причинами удавалось избегать участи надсмотрщика. Он просто...
— Я не могу, — буркнул Чоппер и, схватив ручку, стал быстро заполнять историю.
— Опять не можешь? Тони, какого хрена? — недовольно нахмурила брови Виола, не понимая, что творится с ординатором, который Санджи всегда чуть ли не в рот смотрел.
— Никакого... — тихо ответил Чоппер, так сильно сжав ручку, что та затрещала в пальцах. — Я не пойду.
— Почему? — рассеянно моргнула Розе.
Раздражающий и дрожащий в руке пишущий предмет полетел в стену, а потом откатился куда-то под пост.
— Потому что не хочу! И не могу! — вскрикнул Тони, хлопнув ладонью по стойке. — Почему вы все делаете вид, что всё нормально?! Вы просто носитесь с ним как с писаной торбой! А его нужно лечить!
— Ему нужно время, Тони, и поддержка, — Розе говорила холодно и чётко, будто поучая нерадивого ребенка. — Санджи сильный, он сможет справиться...
— Вот только он не справляется! — резко перебил Тони. — Санджи алкоголик в клинической депрессии и после инфаркта, Виола. И я не собираюсь сидеть, держать его за ручку и притворяться, что всё, что ему нужно — это сила дружбы.
Розе неверяще смотрела на Чоппера и не видела больше неуверенного молодого врача с большими оленьими глазами. В нём она видела совсем другого человека. Что ж, Санджи мог похвалить себя. Он был чудесным наставником. Он смог вырастить своё полное подобие. Циничную, хладнокровную личность, но хорошего врача. И, наверное, нужно было порадоваться, но...
— Не думала я, Тони, что ты можешь быть такой скотиной.
Чоппер опустил глаза и даже не повернулся вслед быстро ушедшей Розе. Да, наверное, он скотина и точно хреновый друг. Но он просто не мог спокойно наблюдать, как Санджи тонет. Ведь иногда самое сложное — не спасти своего героя, а видеть его падение. А Тони всё-таки был хирургом и привык решать проблемы быстро, просто отрезая поражённые участки. Поэтому, пока он не придумает, как помочь Блэклэгу по-настоящему, просто сидеть и кормить его с ложки он не будет.
— Доктор Чоппер... может я смогу помочь? — тихо раздалось позади.
Тони медленно повернулся.
*
И вот ты больше не кричишь. В горле першит, а голос полностью сорван.
И ты больше не стоишь. Ты сидишь на плохо отшлифованных досках сцены, собирая задом занозы, с карандашом в руках и в ворохе исписанных листов. Ты больше не играешь и не читаешь сценарий. Ты пытаешься его переписать. Так, что б в конце хоть в этот раз был бы хеппи-энд. Так, будто ещё можно всё отыграть назад.
В руках больше не текст с ролью, а список твоих уступок. Ты готов пойти на сделку с Дьяволом. Ты готов предложить всё, в том числе и себя. Вот такого: поломанного, раздавленного, готового отказаться от гордости, от прошлого, от себя самого, если это что-то изменит.
Ты не надеешься, но всё зачёркиваешь строчки в сценарии: «если здесь не сказать, она меня простит», «если вот тут не сделать, он не уйдёт», «если вот в этом месте хоть немного подумать, я смог бы жить иначе».
Ты торгуешься непонятно с кем. В унижении. На коленях, глядя то в листы, то во всё ещё пустой зал.
Ты предлагаешь сделку. Но кому? Своей боли? Высшим силам, в которые не веришь? Своим ошибкам, за которые тебя никто не собирается прощать?
Сцена словно превращается в биржу, а ты в хренового торговца, что предлагает акции своих потерянных возможностей, которые никому не нужны.
Ты сидишь на подмостках и вспоминаешь каждый свой выбор, будто в этом скрыт ключ к решению. Где ты свернул не туда? Когда именно потерял то, что любил? В какой момент ещё можно было всё переиграть?
Ты бы вырвал из себя сердце, если бы это что-то исправило. Но даже твоё разорванное сердце никому не нужно.
Ты надеешься вымолить попытку исправления. Не с достоинством, а с отчаянием. Будто животное, прижатое к стене, готовое лизать руку, которая его бьёт, лишь бы не быть брошенным окончательно.
Но всё-таки торг — это совсем не про надежду. Это как судорога, как последний всплеск жизни в теле, которое уже не верит в спасение. Это словно бред, который ты считаешь планом.
Ты всё ещё один на сцене. И снова без роли настоящего.
Потому что в акте торга не может быть сценария. Только черновик с попытками переписать весь спектакль. Но не выйдет. Потому что настоящее переписать невозможно. И ты сам это знаешь чуть ли не лучше других. Но продолжаешь торговаться и «надеяться». И не хочешь признавать, что это бессмысленно. Ведь когда ты поймёшь, что торг невозможен, тебя заглотит чернота следующего акта.
Длинные пальцы с ярко-красным маникюром перебирали золотистые пряди, пока карие глаза оглядывали страшный погром в квартире.
— Я не буду тебя жалеть.
Санджи хмыкнул и крепче обнял женские колени. Он и не надеялся. Нами считала жалость рудиментом.
— Я и не рассчитывал. Я думал, ты останешься в Вегасе.
Нами намотала на палец светлую прядь и сразу отпустила.
— В этом больше нет необходимости. Тем более, хоть ты и глупое туловище со странными вкусами в мужчинах, ты мой брат.
— А ещё потенциальный наследодатель квартиры почти в центре Нью-Йорка, — хрипло посмеялся Санджи и прикрыл глаза.
— И это определённо твоё главное достоинство, — хитро улыбнулась Нами, зарываясь пальцами в золотистые волосы.
Санджи продолжал нежно улыбаться, наслаждаясь мягкими касаниями. Он действительно не ожидал увидеть Беллсдоттер. Последняя неделя для него слилась в кашу. Единственное, что менялось — это его няньки. Первые дни своего навязанного отпуска Санджи не помнил, потому что умирал от похмелья. После он пришёл в себя, взбесился и бесился до тех пор, пока внутри не осталось никаких чувств, а в квартире — целой посуды. Он пытался сбежать из тюрьмы, в которую превратилась его квартира, но выяснил, что его конвоиры забрали у него не только весь алкоголь, но и ключи. И теперь всё, что оставалось делать Санджи — это лежать на диване и думать. В основном о том, как он докатился до такой жизни и как, собственно, эту жизнь жить дальше. Вот только что-то ничего не выходило. Нами спросила у него то же самое только что... Что ты будешь делать дальше, Санджи?
— Не знаю... Я пока не придумал, — тихо ответил Блэклэг, сверля взглядом каркас от журнального стола.
Придумать было сложно. Собственное будущее казалось ещё более призрачным, чем шанс выжить в Игре Престолов у жителя Королевской Гавани. Единственное, чего хотелось — напиться и забыться, но алкоголя не было и забыться не получалось. В голове по кругу кружились бесконечные «если бы..., то...», а планы напоминали домик из спичек. Санджи торговался с собой, своим телом и с высшими силами. Вот сейчас он встанет, и всё будет иначе: он вернётся на работу, перестанет пить, его точно перестанут мучить кошмары, и он пошлёт всех мужиков и их заскоки к чёртовой матери. Если бы только встать... Сделать первый толчок. Но единственное, что он мог — это перевернуться на другой бок.
— Ты им говорил? — тихий голос Нами вырвал Блэклэга из построения несбыточного плана на ближайшее будущее.
— Кому? — голубые глаза взглянули вверх, прямо в карие и успели уловить только след болезненного отсвета. Вопрос отпал сам собой. — А... Нет. Они сейчас где-то в Нигерии... Там интернет можно словить, если только забраться на жирафа. Меньше знают — крепче спят, а с африканскими комарами это и так непросто.
Санджи пытался соскрести с себя остатки чувства юмора и разрядить обстановку. Но Нами, поджав губы, смотрела в окно с сорванными шторами и юмористических потуг своего названого брата, казалось, не слышала.
— Вы уже лет пятнадцать не разговаривали? — Блэклэг тут же растерял весёлость и, перехватив тонкую девичью кисть, сжал её в своих пальцах.
Нами усмехнулась и перевела взгляд на Санджи.
— Да уже побольше...
— Нами, может сделать шаг, а? Наладить общение? Столько лет прошло... — тихо спросил Блэклэг, поглаживая мягкую ладонь.
— А для чего? — Беллсдоттер фыркнула. — Люди налаживают общение, только когда одна из сторон признаёт во всём свою вину. А я не считаю себя виноватой. Как и они себя в чём-то не правыми. Сторговаться не получится. Поэтому, господин судья, примирение невозможно.
Нами, наигранно и старательно скрывая сожаление, сквозящее во всем теле, пожала плечами и продолжила гладить золотистые волосы.
Резкий звонок в дверь разорвал траурную тишину дома. Он поднялся, наспех вытирая влажные щёки, и пошёл к двери. Кто там ещё?
— Здравствуй, Уссоп. Извини, я знаю, что я совсем не вовремя, — мужчина в форме шерифа горько хмыкнул в усы.
Парень напротив полицейского выжал из себя дежурную улыбку. Полиция обычно всегда не вовремя и не к месту.
— Всё в порядке. Что-то случилось, шериф Гэндзо?
Полицейский как-то нервно покусал губу и поднял виноватый взгляд.
— Усопп, мы все бесконечно скорбим по миссис Хескит... И я бы не хотел быть здесь. Но мне нужно поговорить с Нами. Она дома?
На лице Усоппа ничего не отразилось. Первое правило младших Хескитов гласило: «Никогда не иметь дел с полицией и не сдавать друг друга».
— Нет... Что случилось?
Офицер топтался на пороге, понимая, что внутрь его пускать никто не планирует.
— Ты слышал, что из нашей больницы вынесли фонд для детей больных лейкемией несколько дней назад?
Хескит мотнул головой. Теперь он, кажется, понял для чего шериф искал Нами. В глазах снова защипало.
— Я в последние пару дней не читал новости...
— Понимаю... — полицейский опустил глаза. — Усопп, из города прислали заключение... Там на сейфе были отпечатки Нами.
Усопп судорожно выдохнул. А ведь он знал, что что-то не так.
— И много она вынесла?
— Сто тысяч. Деньги должны были передать в главную больницу штата... Усопп, мне нужно с ней поговорить. Ей грозит... — Гэндзо попытался звучать серьёзно.