Глава 13. Я и Филия... или всё-таки..? (1/2)

Любовь многолика: она может исцелять и разрушать, связывать узами нежности или распалять пламя одержимости. Но всегда, в любом её обличье, она остаётся самым честным отражением нашей сути.

Любовь. Как много в этом слове… непонятного.

«Чего там непонятного? Одни слёзы, сопли и расстройство», — скажете вы, если вам не повезло.

«Самое восхитительное чувство», — с улыбкой ответите, если повезло.

«Человек всегда будет стремиться к любви, потому что создан из любви Господа», — высокопарно возвестит какой-нибудь священник.

«Хаотичная смесь химических и физических реакций и сошедший с ума от гормонов мозг», — равнодушно проговорит некий учёный муж, который не верит в Бога, но верит в биологию.

Любовь необъяснима, сложна и на самом деле всюду. Иногда кажется, что она может быть только между двумя «теми самыми» друг для друга и только по стандартной схеме: с бабочками в неустановленных местах, розовым туманом в голове, кольцами, свадьбой в кредит и совместной ипотекой («а потом развод и девичья фамилия», — высказывает ироничный комментарий один из главных врагов любви – реализм), но вот только это не так. На самом деле любовь слишком разная и удивительно многоликая.

Давным-давно где-то в Древней Греции могучая кучка философов попыталась обозвать разные виды любовей (а чем ещё заниматься древним товарищам до прихода интернета и мемов с котами, кроме столетних войн, вакханалий и философствования), да так хорошо постарались, что до наших времён эта классификация дожила (ну правильно, у нас-то мемы с котами есть, нам не до высокодуховных размышлений).

С тех пор любовь приходит к нам под разными именами…

— Таааак, второй корпус, шестой этаж, — пробурчал большой, специфичной внешности мужчина, выходя из лифта.

Фрэнки совершенно не понимал, для чего Санджи-бро его сюда послал, но Флам был человеком простым и «раз послали, то нужно сходить».

Случайный посетитель оглянулся по сторонам. Больница как больница и типичное для больницы отделение. Вот только большая надпись над дверью «Психо-наркология» как-то настораживала, а железные решётки на окнах навевали довольно мрачные воспоминания.

Фрэнки, не замечая удивлённых взглядов весьма сурового вида медсестёр и больше похожих на крупногабаритные шкафы санитаров, прошёл вглубь светлого коридора. Так, ну, он пришёл, а вот для чего, было совершенно непонятно.

— Мистер, я могу Вам чем-то помочь?

Глубокий женский голос, прозвучавший за спиной, послал по телу табун таких мурашек, что эти невидимые насекомые явно оставили следы.

Вооу.

Даже поворачиваться было волнительно, но Френки, человек был не только простой, но ещё и не пальцем деланный, поэтому, достав из глубины нутра отвагу (оттуда же всё своё мужское обаяние), обернулся.

Двойной «вооу».

Любовь приходит к нам под разными именами… Какой может быть любовь, названная в честь собственно Бога любви? Фрэнки сказал бы: «сууупеер-крышесносной» (и даже древнегреческие философы не сказали бы лучше). Эрос накрывает с головой, сносит покруче «Катрины»<span class="footnote" id="fn_39096648_0"></span> и никогда не спросит разрешения, чтобы ворваться в чью-то жизнь. Эрос – это вспышка, та самая «с первого взгляда», страсть, тяга, желание… но не всегда что-то большее. Люди видят друг друга и, бац, как искра в сухой траве, вспыхивает пожар чувств. Красиво? Безусловно. Опасно? Ещё как. Будоражит? Однозначно.

На Флама внимательно смотрели василькового цвета глаза. Женщина напротив неожиданного гостя психиатрии была… нет, ни в одном языке мира не нашлось бы слова описать всю степень её охренительности, а Фрэнки и не старался, он лишь оглядел незнакомку с ног до головы и, развернувшись к ней всем своим весьма объёмным корпусом, расплылся в сладкой улыбке.

Что ж, если Санджи отправил его сюда в благодарность за помощь, чтобы он смог увидеть эту нимфу, то Френки (а согласно имени в личном деле — Катти Флам) готов достать паспорта для всех нелегалов с ближнего и дальнего зарубежья (и пусть Трамп хоть по контурам Америки стен настроит<span class="footnote" id="fn_39096648_1"></span>).

Женщина с лёгким прищуром смотрела в ответ, будто уже знала каждую мысль, которая юлой крутилась в синеволосой голове. И если Френки разбирался в женщинах (а Флам разбирался ровно в трёх вещах: в машинах, оружии и женщинах), «госпожа белый халатик» была из тех дам, что могли, не моргнув, наступить на горло и крепко схватить за яйца. Ну, то есть была абсолютным совершенством.

— Конечно, можешь, цветочек. Ты спасёшь мне жизнь, если скажешь своё имя и пойдёшь со мной на свидание, — промурлыкал Флам, опершись на стойку поста.

Женщина глубоко вздохнула и поправила металлический бейдж с именем «доктор Робин Нико» на груди. Она совершенно не удивилась. За почти двадцать лет практики от пациентов ей поступало много разнообразных предложений: от прошения руки и сердца (и других частей тела) до участия в свержении власти Северной Кореи. Вот только если Робин разбиралась в мужчинах (а доктор Нико разбиралась ровно в трёх вещах: в психических расстройствах, оружии и мужчинах), то тип перед ней пациентом не был (хотя определённые расстройства всё-таки были, учитывая странный стиль и херовый пикап из ранних девяностых). И это было любопытно. А Робин любила любопытные вещи.

— Как я понимаю, Вы не на консультацию. По какому вопросу? — с лёгкой полуулыбкой спросила психиатр, всё-таки пытаясь выяснить, не перепутал ли «мистер огромный бицепс» её отделение со спортзалом.

Френки пожал плечами.

— Меня отправил сюда Санджи.

Васильковый взгляд тут же стал серьёзным.

Санджи?

А вот теперь Робин удивилась. Доктор Блэклэг был её профессиональным поражением, личной болью и был глубоко и давно болен. Ещё тогда, год назад, после «инцидента», она должна была настоять на принудительном лечении, и её бы поддержали. Нико знала о Блэклэге больше остальных. Она знала, что он не спал и почему, она знала, что он пил и почему, и она точно знала, что разбитое в кровь лицо стажёра было не из-за Эйса (точнее, не только из-за него).

Всё это время Нико наблюдала за Блэклэгом (и пусть он считал себя мастером маскировки и думал, что удачно прятался. Но не с той связался, мальчик) и видела, как болезнь всё сильнее выходила наружу дрожанием пальцев, мелкими тиками и диапазоном настроения покруче, чем русские горки. А ещё она слышала много разных слухов о нём и пострадавшем офицере и очень хотела им верить, ведь это бы значило, что Санджи хоть немного справляется… но своим глазам она верила больше, и слухи, скорее всего, были только слухами. К сожалению.

Мистер Хирург прятался и игнорировал её больше года, и вот сейчас прислал этого «кавалера» для чего? Робин окинула большого мужчину по-женски оценивающим взглядом и, иронично приподняв бровь, хмыкнула. Неужели в качестве взятки?

— А зачем не сказал?

— Разве это не очевидно? — Френки игриво прикусил губу, слегка прищурившись.

Психиатр скрестила руки на груди. Почему-то этот странный огромный человек не утомлял.

— Пока нет.

— Чтобы ты судьбу свою встретила, — Флам ткнул пальцем себе в грудь.

Женские губы дрогнули в улыбке. Ну, это было сильно. Робин уже лет пять так активно не клеили, и ей, как женщине среднего возраста, это совсем немного льстило.

— Ну так что, птичка? Ты, я, мой кабриолет и ночной Нью-Йорк? — Френки растёкся сладкоречивой лужей по посту.

Нико закусила щёку. Своим пациентам она всегда говорила идти навстречу и говорить «да» чему-то новому (кроме веществ, меняющих сознание). И сейчас Робин хотелось последовать своему же совету.

Почему?

Потому что Эрос не спрашивает, к кому и когда приходить. Он поглотит, проникнет в мозг и затянет там всё сладостным туманом. И ему плевать, кто попадёт под его силы: мужчины или женщины, старые или молодые, богатые или бедные, неформалы или снобы и ещё куча других определений через запятую. Эросу плевать. Плевать, даже если это бывший бандит и психиатр.

*

В тёмном переулке чиркнула спичка и на мгновение осветила суровое, обезображенное шрамами лицо мужчины. В небо поднялся густой сигаретный дым.

— Ты, пацан, кажется, не понял, — басовито проговорил страшный мужик, опасно скалясь, — ещё раз увидим твою суку в нашем районе, порежем на ремни и отправим тебе в качестве подарка.

На вид худющий парень отлип от стены переулка и вышел из темноты в поле зрения собеседника.

— Не, мужик, это ты, кажется, не понял, — улыбаясь, сказал он, поигрывая железной битой.

Оскал стал ещё шире и опаснее. Мужчина крепко затянулся и в очередной раз осмотрел странного пацанёнка. Мальчишка явно собирался сдохнуть прямо в этом загаженном проулке, раз пришёл один. И ради чего? Ради какой-то чёртовой шлюхи, которая обула половину их банды, включая босса Арлонга. И именно Арлонг сейчас сомневался в здравомыслии своего «противника».

— Ты собираешься положить нас вот этой зубочисткой? Ты что бессмертный, парень? — хмыкнул босс, поддерживаемый ржачем согласных холуёв расставленных по переулку.

Пухлые губы в тонких белёсых шрамах растянулись в мальчишеской усмешке. Собственно, так и было. Когда не боишься смерти – она не властна над жизнью, и значит можно назвать себя бессмертным. Ведь так?

А Монки Ди Луффи, по примеру своего старшего товарища, не боялся смерти ни чужой… ни собственной.

— Этим я и собираюсь заняться. И начну с тебя, страшила.

Арлонг не смог сдержаться и рассмеялся на весь переулок. Пацан был забавный. Жаль, что глупый.

— Ну, тогда я весь твой, — снисходительно хмыкнул босс и повернулся к холопам. — Не трогать его. Я сам научу мальчишку уважению.

Миньоны злорадно покивали. Арлонга знали все, как и его тягу к холодному оружию. А значит, наблюдателей в этом переулке ожидает увлекательный квест «сделай из борзого парня пазл».

— Даже пулю на тебя тратить не буду, — ухмыляясь, сказал босс, снимая кобуру с пистолетом. — Лучше вскрою тебе брюхо, да так, чтоб ты этой рыжей твари свои кишки в руках принёс.

Луффи тоскливо вздохнул, нетерпеливо постукивая битой. Он, вообще-то, на драку рассчитывал, а не на высокопарный и, должно быть, угрожающий пиздёж.

В темноте блеснуло зазубренное лезвие большого охотничьего ножа. Монки перехватил своё оружие поудобнее. Пошла жара!

Первый удар пришёлся на руку. Второй по рёбрам. Третий куда-то в висок. Арлонг бы никогда не сообразил (пока мог), как он – здоровый, почти двухметровый мужик, оказался лежащим кучей костей у ближайшей стены, захлёбываясь кровью из-за прорванного осколком ребра лёгкого. Мысль, конечно, начала формироваться, но быстро вылетела из головы босса вместе с сознанием.

Луффи бил, не жалея, со всей силы, даже когда страшное чучело уже лежало и покрывалось уличной пылью. Монки не обладал сверхчеловеческой силой или поставленным ударом, даже навыков джиу-джитсу не имел никаких. Он двигался лишь на адреналиновом приходе и чистейшей первобытной агрессии.

Кто-то, с ужаленными высокими моральными принципами, должно быть, сейчас шокировано ахнул и прикрыл рот рукой. Как же так?

Ну вот как-то так.

Когда ты растёшь в парниковой среде аки цветочек и заботливые мамочка с папочкой словно необходимую воду вливают в тебя стандартные правила общества по типу: «лежачих бить нельзя, и вообще, хорошие мальчики не дерутся, а конфликт решают диалогом». Хорошие мальчики согласно кивают головой. А вот Арлонг бы посмеялся, хотя уже не мог. И Луффи не кивнул бы. Там, где он рос, было единственное правило, далёкое от гуманности: «бьёшь либо ты, либо тебя». И лучше не давать своему сопернику подняться.

Остальные члены банды Арлонга, видимо, пребывали в совершенном коллективном оцепенении и только тупо таращились, как стая сурикатов на жестокое избиение своего предводителя.

— Отморозок, — шепотком пронеслось среди головорезов.

Монки занёс биту высоко над головой, готовый к последнему удару, который должен был выбить из Арлонга не только остатки дерьма, но и душу. Он услышал малоприятное определение и даже не обиделся. На правду ведь не обижаются. Кусок облегчённого титана в виде биты вместо того, чтобы в очередной раз опуститься на многострадальный череп неудачливого босса, упёрся в стену.

— Короче, чуваки, у нас два варианта, — всё так же ухмыляясь, начал Луффи, утирая пот со лба. — Либо вы сейчас забираете это тело с собой, — Монки ткнул окровавленным концом биты в не подающую признаков жизни кучу тряпья, — и мы не вспоминаем о существовании друг друга. Ну либо кто-то из вас сдуру всадит в меня несколько пуль и уже завтра моя банда превратит вас всех в котлетный фарш.

Стадо оленей, которое с большим авансом считало себя людьми, растерянно переглянулось. Почему-то пацан звучал убедительно.

— Что за банда? — подал голос, видимо, самый храбрый из сусликов из-за спин менее храбрых.

Foda-se!<span class="footnote" id="fn_39096648_2"></span> Луффи озадаченно охнул. Вопрос поставил в тупик. «Его банда» появилась буквально минуту назад, и то в его воображении.

— Ммм… М-мугивара… — неуверенно промямлил Монки первое, что пришло на ум. — Ну так что решили, mijões<span class="footnote" id="fn_39096648_3"></span>? — бита снова ткнулась в то, что когда-то было страшным боссом местной преступной ячейки.

*

Нами прислушивалась к каждому звуку и шороху, которые раздавались за пределами фургона, и даже пыталась вспомнить пару молитв, которым когда-то давно её пытался научить приёмный отец.

Не для себя. На себя было плевать, всё это была её вина.

Она попалась чуть ли не впервые в жизни и должна была за это ответить. Нами никогда не была врачом и даже около медицины не стояла (ну кроме, условного родства с доктором Блэклэгом), но она не боялась смерти. Особенно собственной.

Она молилась, чтобы бешеный дружок её брата вернулся.

Не нужно было рассказывать Луффи. Не нужно было. Его убьют, и только она будет в этом виновата.

Снаружи раздался грохот, будто что-то со всей дури долбануло в стену фургончика. С пухлых женских губ сорвался судорожный выдох. Машину сильно качнуло.

Ну вот и всё.

Нами достала из кармана небольшой перцовый баллончик. Прости, Санджи, она так подвела.

— Caralho<span class="footnote" id="fn_39096648_4"></span>! — Луффи, матерясь на всю округу, с битой наперевес влез на водительское сиденье. — Глушитель отлетел, мать его. Aiii, caramba<span class="footnote" id="fn_39096648_5"></span>!

Ладони в небольших пятнах крови сильно хлопнули по рулю.

Пока Монки сокрушался по потерянному глушителю и, видимо, пытался сделать всё, чтобы полетело ещё и рулевое управление, Нами не смогла удержать свою челюсть от падения. Парень выглядел здоровым, а главное, удивительно целым и очень хотелось ткнуть в него палкой, чтобы проверить не призрак ли изливается тут португальской бранью. Баллончик выпал из ослабевших пальцев и закатился куда-то под сиденье.

— Ты чего бледная такая? — спросил Луффи, потянувшись к бардачку над коленями Нами.

Этого просто не может быть.

Белсдоттер напряжённо сглотнула, наблюдая, как Монки любовно вытирал биту от потёков крови и осколков… зубов (?) влажными салфетками с ароматом ромашки.

— Н-ничего, — Нами прочистила горло. — Как прошло?

Луффи закинул свою «боевую подругу» назад и хмыкнул.

— Ну Арлонг тебя не тронет. Месяца четыре точно… пока кости не срастутся.

Белсдоттер уже стала переживать за здоровье своей челюсти, потому что частые падения явно не шли ей на пользу.

— Ты вальнул Арлонга?

Луффи, поморщившись, завёл мотор. Старый фургончик зарычал и закашлял на весь переулок, пугая бродячих котов и таких же бродячих людей.

— Ну не вальнул, но бока помял, — усмехнулся боевой парамедик, с трудом проворачивая скрежещущий руль. — Кстати, если что, ты из банды Мугивара.

Монки задорно хихикнул, а Нами уже надоело удивляться.

— Муги-кто? Это вообще существующее слово?

Фургон, издавая звуки предсмертия, выехал в ночь города. Луффи широко зевнул.

— Не знаю, в манге вроде видел какой-то.

— Боже… манга… Тебе девять? — Нами закатила глаза.

Луффи фыркнул и покосился на чуть расслабившуюся девушку.

— Лучше мангу читать, чем «перо»<span class="footnote" id="fn_39096648_6"></span> получить, — буркнул защитник японской культуры. Взгляд чёрных внимательных глаз упал на перебинтованное плечо Белсдоттер. — Болит?

Нами провела рукой по плотным рядам бинта. Собственно плечо, раскуроченное большим охотничьим ножом с зазубринами, и заставило её позвонить Луффи. Он-то и нашёл истекающую кровью Белсдоттер на окраине трущоб Гарлема<span class="footnote" id="fn_39096648_7"></span>, он-то и предложил решить проблему с мелкими бандитами, он-то, похоже, и лишил их босса всего зубного ряда.

— Нет.

— А если честно?

Нами отвела взгляд в окно.

— Немного, — буркнула она, не сводя глаз с мелькающих мимо фонарей и чуть подпрыгивая на раздолбанном старом сиденье. — Не говори Санджи.

Луффи усмехнулся. Он и не собирался.

— Не скажу. Купишь мне за это бургер, — довольно облизнулся Монки и выехал на главную улицу.

Белсдоттер снова повернулась и внимательно всмотрелась в сияющий скорой чревоугодной радостью профиль парня. Нами ненавидела быть слабой и нуждаться в помощи. Особенно в помощи мужчин. Она любила давить, манипулировать и управлять ими. Потому что знала, как это делать. Потому что они все одинаковые (и её названые братья как исключения, только подтверждали это правило).

Нами придвинулась чуть ближе и с нажимом провела ладонью по колену Луффи.

Ей срочно нужно снова почувствовать контроль. Снова доказать своё убеждение.

— Ну или… я могу отплатить тебе как-то иначе, — промурлыкала Нами, щекоча дыханием ушную раковину

Луффи выдохнул и покосился на тонкую ладонь.

— Не, лучше бургер.

Белсдоттер фыркнула и откинулась на спинку сиденья.

Похоже, она встретила третье исключение. А это плохо. Слишком много исключений правило рушили.

— Мог бы хоть притвориться.

— Тогда давай по новой, — Луффи, улыбаясь, кивнул на своё колено.

Нами ухмыльнулась. Она никогда не ошибалась в мужчинах. Большая упругая грудь прижалась к плечу, а узкая ладошка снова легла на бедро.

Луффи покачал головой.

— Круто. Но бургер всё-таки лучше.

Белсдоттер цокнула языком и закатила глаза, отодвигаясь от хихикающего парня. Ладно, он всё-таки третье исключение.

— Бургер так бургер. Я знаю одно место, — Нами обвела придирчивым взглядом салон. — Если, конечно, твоя труповозка нас дотянет.

— Эй, не обижай Мерри! — надулся Монки ласково, погладив руль. — Не слушай, детка, она пошутила.

Какая прелесть. Белсдоттер фыркнула и снова отвернулась к окну. Карий взгляд невидяще скользнул по ночному городу.

— Здесь направо, — тихо сказала Нами, обняв себя за плечи. — Зачем ты это сделал?

— В смысле? — Луффи непонимающе моргнул, поворачивая фургон в правую сторону. — Ты ж сама сказала поворачивать!

Нами прикрыла глаза. Идиот.

— Я не про то. Зачем ты… ты мог умереть, — Белсдоттер с трудом сглотнула отчего-то подступающие слёзы. — А мы ведь почти не знакомы.

Луффи хмыкнул, не сводя взгляда с дороги.

Зачем?

Ответ был гораздо легче и проще, чем кажется. Потому что любовь приходит под разными именами. И если Эрос – это волна бурного желания, то Филия – это цепь намертво привязывающая людей друг к другу. Филия – это не про страсть, она про верность. Филия – это то самое «не разлей вода». Филия – это про настоящую дружбу, когда твой друг – это уже часть тебя и огромный кусок твоей жизни. И не зазорно отдать эту жизнь не то что за друга, а даже за его сестру.

Взгляд чёрных глаз потеплел.

— Зачем?..

Взлохмаченный, тощий весь покрытый испариной парнишка, дрожа всем телом, кутался в тонкое одеяло. Он всё-таки не умер. Хотя несколько дней было ощущение, что он горел в аду.

— Зачем оно тебе нужно было? — буркнул пацанёнок, пряча нос в плотное полотно.

Молодой человек, сидящий рядом, провёл пятернёй по влажным золотистым волосам. Красивые узкие кисти парня были покрыты глубокими царапинами и укусами. Тонкие, разбитые в кровь губы приоткрылись, выпуская из лёгких плотный табачный дым.

— …Просто, — улыбаясь ответил Луффи.

Фургончик разбитый, но не сломленный катил по ночному Нью-Йорку.

*

— Вы меня, конечно, извините, но это полный бред, — Санджи отрицательно качал головой. — Мисс Джойс, мы можем получить донора в любой момент.

Женщина устало улыбнулась и сжала одеяло.

— Доктор Блэклэг, я могу ждать и дома, — тихо сказала она. — Брат за мной присмотрит.

Санджи опустился на стул, тяжело выдохнув. Бетт можно было понять. Она была в больнице уже больше месяца, бесконечно устала и, естественно, просилась на свою территорию, далёкую от излишней стерильности и постных лиц персонала. Как человек Блэклэг её понимал. Как врач не хотел слушать.

— Ваше состояние может ухудшиться в любой момент и...

— И мы сразу же приедем в больницу, — перебила пациентка аргументы Санджи. — Доктор я больна не первый год.

Крыть было нечем.

— Чёрт, я…

Видимо, в этот день Блэклэгу не суждено было закончить ни одно своё высказывание, потому что его снова перебили.

— Доктор Блэклэг, можно? — Виола заглянула в палату и, не дождавшись позволения начальника, вошла. — Тут результаты пришли.

В руки Санджи опустилась папка, а Розе как-то очень быстро и без дополнительных комментариев исчезла из палаты, напоследок скользнув по мисс Джойс подозрительным взглядом.

— Ну так что, доктор, можно мне домой? — тихо спросила Бетт, пытаясь вернуть к себе внимание врача.

Вот только тот не реагировал. Голубые глаза скользили по напечатанным строчкам, вырывая в плотных рядах показателей «шпиона», которого в крови Бетт быть не могло.

— Доктор?

— Бетт, — Санджи поднял голову и глянул на Джойс, — Вы получаете снотворное только от медсестёр?

Пациентка удивлённо моргнула, а пальцы сжали одеяло сильнее.

— К-конечно…

Санджи внимательно следил за мисс Джойс. Блэклэг обожал врать и делал это мастерски с чувством, с толком, с оттяжечкой, смакуя каждую деталь вранья. И как любой патологический лжец, он безошибочно определял, когда врали ему.

Блэклэг резко встал и быстро прошёл к тумбочке пациентки.

— Санджи, нет! — вскрикнула Бетт, вцепившись в рукав белого халата.

В выдвижном ящике лежала баночка со снотворным. Он такое точно не назначал.

— Сколько таблеток ты выпила, Бетт?

Джойс опустила лысую голову, сверля взглядом одеяло и не отпуская халат.

— Три. Я выпила и испугалась, — почти шёпотом сказала она.

Санджи присел на край кровати и накрыл пальцы пациентки ладонью.

— Испугалась?

Потухшие карие глаза застелили слёзы.

— Я не хотела, чтобы в моей смерти обвинили тебя, или твоё отделение.

Санджи нахмурился и, кажется теперь понял, почему его пациентка так рвалась домой. Точнее, зачем.

— Бетт, так нельзя… нужно…

— Бороться? — Бетт горько усмехнулась. — Кому нужно? Я не могу. И больше не хочу.

Что сказать пациенту, который сдался? Как-то замотивировать? Сказать, что все его любят, будут страдать и не справятся с его смертью? Вызвать чувство вины? Настаивать, что жить необходимо?

Но вот только кому необходимо?

Санджи не знал, что сказать. Поэтому молчал.

— Вы любите себя, доктор? — тихо спросила Джойс, положив голову на плечо врача.

Это был вопрос сродни вопросу о смысле жизни. С одной стороны, как любой врач (а особенно хирург) Блэклэг немного был нарциссом, с другой же, как любое недолюбленное когда-то давно дитя считал себя полнейшим ничтожеством.

— Думаю, да…

Бетт хмыкнула, уловив в словах доктора неуверенность.

— Думаете? Как давно Вы отдыхали, Санджи? Радовали себя? Пробовали что-то новое?

Если бы он сказал «никогда», то соврал бы. Но любовь к себе он проявлял очень и очень давно (конечно, если не считать участившуюся в последнее время мастурбацию). Из последних радостных событий – поход на матч с Маримо на прошлой неделе и то это полностью была заслуга копа.

— Молчишь… — со вздохом сказала Бетт, обняв руку Блэклэга. — Это так неправильно, что себя мы начинаем любить иногда слишком поздно. Я хочу умереть из любви к себе. Потому что я устала. И я хочу сделать это на своих условиях. Пожалуйста, не лишай меня этого, Санджи.

Блэклэг прикрыл глаза.

Греки называли любовь к себе Филаутией, и это, пожалуй, всегда был самый сложный и тяжёлый вид любви. Почему? Давайте честно, нас никто не научил, что можно любить себя. Нам говорили, что надо любить родителей, братьев, сестёр, что надо дружить и что когда-нибудь придёт «та самая» настоящая любовь. Нас никогда не учили в первую очередь выбирать себя в любых условиях. Как можно? Ведь это же эгоизм. А быть эгоистом стыдно, неправильно и сродни страшному виду извращения. Поэтому с самого начала своей личностной жизни мы ставим себя чуть ли не на последнее место.

Санджи выдохнул и покосился на свою пациентку.

И можно не успеть поставить себя на первое.

— О, доктор Блэклэг. Что-то случилось?

В проходе стоял мистер Джойс, слегка похудевший с их последней встречи, и удивлённо хлопал глазами на нежную сцену между врачом и сестрой.

— Здравствуйте, Эрик, — тихо сказал Санджи, медленно поднимаясь с больничной койки. — Я выписываю Бетт. Она может дожидаться донора дома. Но если что, то сразу в больницу.

Бетт посмотрела прямо в голубые глаза и одними губами сказала спасибо.

— Хорошо, я могу прямо сейчас её забрать, — сказал мистер Джойс, подходя ближе к кровати. — Какие-то рекомендации? Мне нужно ещё что-то знать?

Как врач Санджи должен был предостеречь, сказать ему следить за сестрой, рассказать о снотворном. Как врач он должен был. Но вот как человек…