Глава 8. Я, (одиночество) свобода и наши стены. (1/2)

Чем выше стены, которые мы возводим вокруг себя, тем глубже пропасть одиночества внутри.

Свобода — это нечто прекрасное, правда? Многие мечтают о ней, жаждут её, воюют за неё и даже умирают. «Освободись!» кричат со всех сторон знатоки натальных карт, гуру просветления и спецы по прокачке квантового поля. Ведь именно свобода – тот самый ключ к долгожданному счастью. Да? Да. Мы киваем и идем освобождаться. Но вот только… от чего? Может, от оков чужого мнения и общественного осуждения? Точно! Жёстких верёвок супружеских и рабочих обязательств? Именно! От железных наручников не наших ожиданий? Несомненно. И всё больше снимая с себя цепи социума, вычерчивая жёсткие личные границы со стражей по периметру и выстраивая высокие стены из нерушимых принципов, мы всё дальше уходим от окружающих людей, ввергая себя в добровольное отшельничество. И вот мы добились совершенной свободы. Поздравляю! И наш приз... (барабанная дробь)…Тотальное одиночество… В чём дело? Почему такое удивление и грустные лица? Вам не сказали? Свобода — это не просто возможность поступать по-своему, а ещё и готовность нести ответственность за свои решения, даже если они ведут на край. Вокруг может быть шумный мир, полный мнений и советов, но настоящая независимость — это умение стоять в стороне и следовать за тем, что ты считаешь правильным, даже если это решение сделает тебя одиноким. Свобода не знает компромиссов. Она требует честности, твёрдости в своих убеждениях и верности принципам. И вот мы существуем совершенно свободные от привязанностей и условностей, окружённые рвами жёсткой бескомпромиссности, с поднятыми подъёмными мостами доверия и безусловно одинокие даже в окружении людей. Не вините себя, мы это не выбирали. Одиночество – неизбежное последствие. Та тонкая удавка, которую набрасывает совершенная свобода.

Можно сказать, что одиночество — это цена за право быть собой. И чем выше твоя личная свобода, тем выше её стоимость. Вокруг всегда будут те, кто обвинит в эгоизме, кто скажет, что ты слишком далёк, слишком холоден. Может быть, они правы? Может, рядом никогда не появится тот, кто сможет прорваться в твой за́мок независимости сквозь холод непринятия и железобетонные принципы и просто взять за руку? Или свобода будет сдавливать горло одиночеством всё сильнее?

— Компрессия позвоночника.

Зоро непонимающе моргнул. Ни хера ему это не сказало. Но диагноз, включающий в себя «позвоночник», вряд ли будет похож на обычную простуду.

— Это что за шайтан? — офицер покосился вбок.

Блэклэг развалился на облюбованном стуле, просматривая результаты исследований. С увлекательного представления «неизвестный мужик в коме» прошло от силы часа четыре. На вопрос Завитушки о жалобах коп сказал только одно слово: «спина» и минуты через три, нарушив все правила колясочного вождения, Ророноа морозил задницу на холодном столе аппарата МРТ, пока док пытался что-то найти. И, судя по довольно лыбящейся физиономии, видать, нашёл.

— У тебя гематома возле позвоночника. Такое случается, когда плохие парни пытаются пустить тебя на стейк. Кровь скопилась вокруг позвонков и давит на нервные окончания, — голубые глаза хмуро скользнули по затихшему офицеру. — Поэтому твоё глупое туловище и не двигалось. Нужно было в молчанку ещё несколько дней поиграть, и инвалидное кресло стало бы твоим постоянным транспортом.

Ророноа поджал губы и раздражённо закатил глаза. Ладно, он не подумал, что обычная (выедающая существо) боль скрывала в себе такую опасность. Двигаться Зоро всё же любил, причём во всех горизонталях и возможных вертикалях. А вот чувствовать себя идиотом – совсем наоборот. Но, видимо, врождённый общечеловеческий идиотизм, годами скрытый под толщей наработанной репутации, устоявшегося характера и жизненного опыта, простимулированный стрессом едва не отъехавшего организма, в последнюю пару недель рвался из офицера постоянно. Особенно когда рядом были завитушчатые брови. Офицер даже был уверен, что язвительный, бесячий до розового тумана перед глазами док и был катализатором его дурацкого поведения (и мыслей).

Зоро тяжело выдохнул.

— Ладно, док, допустим, ты меня напугал, — пробурчал Ророноа. — Дальше что?

Блэклэг довольно улыбнулся. И пусть он по определённым обстоятельствам не хотел возвращаться в хирургию, но, как любого уважающего себя хирурга, слово «операция» приводило его почти в сексуальное возбуждение.

— Ничего особенного. Мы тебя вырубим, уткнём рожей в стол, разрежем, — Санджи со всей возможной надменностью взглянул на копа, — хотя тебе не привыкать… и удалим гематому.

Зоро радости хирурга не разделял совершенно.

— Ты всё это сделаешь?

На самом деле Ророноа было всё равно, кто его снова распотрошит. Просто к Завитушке он… привык, что ли. Несмотря на свой сучий характер и нескрываемую неприязнь, док пытался его вылечить, хотя, скорее всего, только чтобы офицер скорее убрался с поля его зрения.

Блэклэг картинно утёр, выступившие, видимо, только в его воображении, слёзы.

— Мне так приятно, милый Маримо, что ты мне доверяешь, — хныкнул врач, внутри которого, скорее всего, прямо сейчас умирал актёр цирка и эстрады. — К твоему сожалению и моему глубочайшему счастью я не нейрохирург, но могу подержать тебя за ручку, чтобы ты, сладкий, не боялся.

Санджи вложил в своё предложение всю желчь, которая циркулировала в нём вместо крови, вот только офицер его уже не слушал. На него вдруг накатило осознание.

Уткнём рожей в стол и разрежем.

То есть…

— Операция будет на спине?

Блэклэг даже рот открыл. Он всё это время с деревом говорил или что? Хотя нет, деревья более развиты, а он двадцать минут распинался явно перед одноклеточным. Врач устало провёл ладонью по лицу.

— Нет, на последнем пальце левой задней ноги, — раздражённо прорычал Санджи. — Если ты не знаешь, мой глупый мох, позвоночник – штука такая в спине.

Блэклэг ещё долго возмущался тупости отдельно взятых растений, вот только в ушах Зоро звучали совершенно другие слова.

Любая рана на спине – это показатель твоей слабости. Показатель того, что враг подошёл слишком близко или ты допустил предательство. Это значит, тебе не хватило сил, чтобы сражаться.

А потом, словно наяву, в голове прозвучал свистящий звук хлёсткого удара, и спину обожгло огнём.

Слишком слабый.

— Эй, ты чего завис, Маримо?

Это напоминание, что сейчас ты не способен защититься.

— Коп, ты в порядке?

Ты всегда будешь слабее меня, запомни это, щенок.

В ушах хлестало, а слова в голове стучали набатом.

— Зоро?

Тёмно-серые глаза закрылись.

— Я отказываюсь.

За всю свою жизнь Блэклэг лишался дара речи от тотального охренивания всего три раза. Первый был слишком давно и уже казался неправдой, второй был, когда его не выгнали сраной метлой из больницы, и третий случился только что.

Санджи пару раз ошеломлённо моргнул, закрыл и снова приоткрыл рот. Коп не двигался. Для шутки тишина слишком затянулась.

— Ты серьёзно? — спросил хирург, тоном давая понять представителю закона, что лучше бы это был розыгрыш.

Ророноа медленно открыл глаза и с трудом разжал челюсти.

— Да. Если есть другой способ… всё, что угодно, кроме операции.

Санджи шумно выдохнул и откинулся на спинку стула, уставившись в потолок. В прошлой жизни он явно был плохим человеком, возможно, даже Гитлером, потому что он совершенно не понимал, за что на его голову свалилось это зеленоголовое наказание. Врач медленно выпрямился и перевёл взгляд на замолкшего пациента. Голубые глаза пылали такой холодной яростью, что если бы Зоро всё-таки рискнул в них посмотреть, он наверняка превратился бы в камень. В кусок большого тупого камня!

— Конечно, Маримо, есть способ. Очень действенный, — Блэклэг почти шипел от злости. — Я сейчас возьму подушку, положу на твоё идиотское лицо и буду давить минуты две, и наша общая проблема решится.

Зоро болезненно хмыкнул.

— Тебе за полицейского слишком много дадут, Завитушка.

Судя по разозлённой физиономии, хирург шутку не оценил.

— Слушай, док… это… принцип.

Санджи прищурился. На болте он вертел и копа, и его жизненную мужланскую философию не подставлять тылы.

— Вот значит, посадишь свой принцип на коленки и вместе радостно отправитесь в светлое инвалидное будущее, — прорычал Блэклэг, поднявшись с места и швырнув туда историю. В следующий момент входная дверь хлопнула так, что кое-где явно отлетела штукатурка.

Ророноа глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Он снова остался один, совершенно свободный, за толстыми стенами нерушимых принципов, вбитых в голову и тело кем-то другим.

*

У доктора Санджи Блэклэга было три нерушимых принципа: лучше откусить себе язык, чем оскорбить женщину, не смей выбрасывать еду и найди кому её скормить в случае чего, мнение пациента отправляется в простое пешее в вопросах лечения.

Эти три принципа, как три стены его Замка Свободы, были незыблемы, разного времени возведения и толщины. Конечно, была и четвёртая. Со свежим камнем и цементом и самая толстая. Она казалась неприступной, была нерушимой. Она была главной, несущей. Она скрывала сердце. Принципы Блэклэга были тверды, как гранит, крепки, как сталь, вечны, как путь к американской мечте… ну и все остальные синонимы к слову «неразрушимые»… Вот только с недавнего времени грёбаная каменная кладка пошла трещинами. Точнее, подвела третья стена. И всё из-за чёртового Маримо!

Когда коп с совершенно пустым лицом отказался от быстрого спасения, Санджи за пеленой слепой ярости даже не заметил, как крепкую стену тряхнуло. Первая глубокая трещина пролегла через пятнадцать минут и три выкуренных сигареты. Блэклэг кричал Луффи в трубку, что выбросит его тупого друга-водоросль в окно, а потом проедет на машине по месту приземления, чтоб уж наверняка. Получив в ответ (снова) что за копа ему всё-таки много дадут, после он десять минут слушал сладкие речи о том, какой он замечательный, потрясный врач, обалденный друг и что такое какая-то гематома против того, кто так опупенно готовит всякое мясо. Получив порцию вермишели на уши и даже слегка замотивировавшись, Блэклэг проконсультировался с неврологом и назначил лечение. Без операции. Третью стену рассекла вторая трещина.

И вот он стоял со снимками МРТ, переживая уже четвёртое похмелье подряд, и чувствовал, как его свободу холодило с западной стороны. Санджи дал копу время до понедельника, успокаивая себя тем, что гематома только вырастет и упрямый суккулент сам приползёт на операционный стол. Но сейчас, держа в руках негативные листы, он понял, что ошибся. Лечение подействовало. Чёртов Маримо победил. На самом деле, если бы Блэклэга спросили, он никогда бы не ответил, почему так поступил и пошёл на поводу у недорощеннного газона. Наверное… потому что хотел, чтобы коп побольше помучился? Точно. Чтобы дополз до него на неслушающихся конечностях и умолял об операции? Обязательно. Какой-то светлой, совсем маленькой частью своей души понял Маримо и принял его решение? Да не, бред какой-то…

В любом случае, грёбаный мох выиграл, а Санджи проиграл. Гематома стала меньше, а третья стена его принципов пала под тяжестью чужого упрямства. Хирург потёр помятое от непривычно частых алкогольных возлияний лицо. Очень сильно хотелось курить и выпить. Тонкие губы растянулись в болезненной ухмылке.

Ты всё-таки везучий засранец, офицер Ророноа.

*

Когда твоя свобода и сердце спрятаны за жёсткими стенами, совсем неудивительно, что вместо всех оков общественных норм и социальных цепей шею сжимает ошейник одиночества. За каменную преграду невозможно проникнуть. В Замке Свободы нет дверей и окон. Стены можно только разрушить. Существует малое количество людей, которым хватает сил и терпения бить в камни и найти хоть какую-то лазейку, чтобы проникнуть в замок, нарушить покой свободы и, возможно, даже коснуться сердца.

Санджи сидел в зале физиотерапии и наблюдал умильную до тошноты (это всё вчерашний виски… и позавчерашний... и позапозавчерашний) картину. Мужчина преклонного возраста, едва переставляя ноги, учился заново ходить, по всей видимости, после обширного инсульта.

— У тебя так хорошо получается, милый, — такого же возраста женщина делала осторожные шаги назад, держа за предплечья сражающегося за каждое движение, скорее всего, мужа.

Санджи едко хмыкнул. У «милого» получалось откровенно херово. Деда штормило в разные стороны, худые ноги дрожали и почти не поднимались.

— Ты такой молодец!

Нет, милая леди, молодец – это ты. Женщина буквально тащила инсультника на себе и улыбалась каждому неуверенному покачиванию так, будто её муж получил Нобелевскую премию, Оскар и золотую медаль по бегу. Скошенные параличом мужские губы дрогнули в намёке на улыбку. Окоченевшая стопа двинулась самостоятельно.

— Шевелись, давай.

— Я и сам могу ходить.

— Ну так и ходи!

— Не хочу!

Тонкие пальцы сжались на широких предплечьях.

— Упрямый старикан, ты должен привыкнуть к протезу, — сильные наученные руки дёрнули плотное тело.

Светлые усы дёрнулись в едком хмыке.

— Никакого уважения к инвалиду.

— Ты не инвалид! И ты будешь ходить. Просто напряги свой старый зад и постарайся хоть немного…

Светло-голубые глаза смотрели на худого парнишку со взлохмаченными золотистыми волосами и в поддерживающем спину поясе, который, несмотря на собственную боль, пытался поставить на ноги практически незнакомого себе человека. Выстроенная в течение сорока девяти лет толстая стена принципа «никогда ни к кому не привязываться» неконтролируемо рушилась. Пластиковая стопа шаркнула по полу.

— Здравствуй, Санджи.

Блэклэг моргнул, выныривая из мыслей, и повернул голову в сторону приветствия. Грузный высокий мужчина под пятьдесят возвышался над ним, держа в руках уже набившую хирургу оскомину серую папку.

— Привет, Джимбэй, — буркнул он и снова уставился на пожилую пару.

Не то чтобы Блэклэг не хотел видеть коллегу, ни в коем случае! Фишман вообще был одним из немногих людей в этом театре абсурда, с кем у него были действительно хорошие отношения. Просто он знал, что если ещё пару секунд посмотрит в глубокие чёрные глаза, то увидит в них… жалость. То, что Санджи проводил свои томные вечера в компании бутылки, стало заметно до такой степени, что Тич сегодня утром дал ему визитку общества анонимных алкоголиков и предложил вечером выпить, а Чоппер предложил забрать все его ближайшие операции… ну, в качестве обучения, конечно, и под надзором (на что «наставник» с энтузиазмом согласился, пряча в карманы подрагивающие пальцы). Собственно, поэтому Блэклэг, в лучших традициях французских партизан, пятый день скрывался от Виви и Педро, не желая слушать разговоры на тему его глупости (от Педро) и что он конченый идиот (от Виви).

— Я посмотрел историю офицера. Это удивительно. Компрессия и без операции, — почти с восхищением задумчиво проговорил физиотерапевт, помахивая папкой.

Санджи раздражённо закатил глаза. Да-да, молодец ты, Маримо, победил страшный синяк. Звучит как тост!.. Блэклэг про себя согласно хмыкнул. Отличная идея. Отвратительный комок подкатил к самому горлу, возвещая доморощенного алкоголика, что его организм совершенно этой мысли не разделяет.

Джимбэй скользнул по хирургу обеспокоенным взглядом. Болезненно-бледный цвет лица сменился на нежно-салатовый. Фишман раздосадовано поджал губы. Он хорошо помнил молодого юркого хирурга с невероятным талантом и с живыми глазами, которые горели ярким голубым пламенем спасения всех и вся. Тот мальчишка жил медициной, дышал и любил всем своим существом. Любил так сильно, что за слепой любовью к своей работе не заметил, как любовь реальная стала рушиться… и чуть больше года назад голубые глаза потухли.

Джимбэй отвёл взгляд.

— Можно начинать физиотерапию. Ему можно и нужно вставать, — ровно продолжил врач. — Я только хотел бы обсудить с родственниками терапию дома… Жена, партнёр, сожитель, родители, братья, сёстры?

Санджи равнодушно пожал плечами.

— Не имею никакого понятия.

Джимбэй недоумённо моргнул и повернулся к коллеге.

— Ты не разрешил посещения?

Блэклэг фыркнул. Нет, ну он, конечно, был мудаком, но не до такой степени. К Маримо просто никто не приходил.

— Ну, видимо, коп настолько классный парень, что к нему прямо очередь из желающих проведать, — едко хмыкнул хирург.

Джимбэй задумчиво пожевал губу. С одинокими работать сложно и… долго. Одиночество, словно сломанный позвонок, не позволяло двигаться вперёд. Чёрные глаза гордо скользнули по пациенту и его жене. Когда рядом не было руки, на которую можно было опереться, реабилитация проходила сложнее.

— Жаль. В его случае парная терапия сработала бы лучше… Одному сложнее на пути к исцелению.

Блэклэг молча продолжал следить за неизвестными ему супругами. Когда рядом не было руки, на которую можно опереться, плеча, на которое можно положить голову, чужого тепла и улыбки, ради которой хочется сделать шаг вперёд, исцелиться сложно. Но когда это всё есть? И руки: тонкие кисти с вызывающим маникюром, молодые руки хирурга и небольшие ладони с мозолями и жиром от фастфуда. И плечи: широкие мужские, которые невозможно обхватить, и узкие, но невероятно крепкие женские, обтянутые форменной одеждой. И тонны тепла, и разные улыбки, ради которых хочется сделать всё… кроме того, чтобы по-настоящему открыться. Ведь меч доверия всё такой же ржавый, а каменные стены всё также неприступны. Когда твоя свобода накинула тугой ошейник хронического одиночества, исцелиться вряд ли возможно, и к этой мысли удивительно легко привыкнуть.

Санджи отвёл взгляд от пары. Челюсти свело от желания напиться.

*

— Ебаный насос!

Злобный рык прокатился по палате, а смуглые пальцы сжали больничное одеяло. Зоро стукнулся лбом о кровать. Ну, по крайней мере, на ноги он встал. Вот только туловище упорно не принимало вертикальное положение. Ророноа шатало, как алкаша в День Независимости, поэтому койка, как верное плечо товарища, была рядом, чтобы принять на себя девяносто кило недееспособного тела. И прямо сейчас офицер находился в весьма компрометирующем положении, в котором его мечтали бы увидеть все урки, которых он таковыми сделал. В руках совсем не было силы, чтобы оттолкнуть тяжёлый торс от койки и выровняться. Настолько слабым Зоро никогда в жизни себя не ощущал… Ладно, почти никогда. Поэтому, стоя в позе из стереотипного гейского порно, офицер благодарил Иисуса, что его никто не видел.

— Воу, Маааримо, ты пытаешься меня соблазнить?

Ророноа застыл, а потом крепко зажмурился, будто хотел прогнать наваждение, но, судя по противному хихиканью сзади, ему нихера не показалось. Знаешь что, Иисус? Пошёл к чёрту!

— Долго пялиться будешь? Там для тебя ничего нет, док, — прохрипел офицер, напрягаясь всем телом. — Не знал, что в доктора берут извращенцев.

— Не знал, что в полицейские берут панков.

Зоро злобно рыкнул. Завитушку он уже и не ожидал увидеть. После того, как лечащий врач, видимо, получил глубокую душевную травму из-за отказа от операции, он не приходил четыре дня, присылая от себя только капельницы и парнишку ординатора. Собственно, подарки истеричного хирурга Зоро на ноги и поставили. Чоппер вообще был замечательным парнем и, как оказалось, на пару с доком достал зад Ророноа из подготовленного котла в аду. Тони снял ему большую часть швов, он же сказал, что офицер может пробовать вставать и даже предложил помощь, на что получил вежливый отказ. На вопрос, где потерялись смешные брови, парнишка расстроено (и как-то смущённо) ответил, что Блэклэг болеет. Видать, выздоровел, рожа протокольная. Ророноа сжал челюсти и собрал все силы в теле и сделал рывок…

Ну, победа была в том, что он всё-таки оторвал непослушное туловище от кровати, а вот проблема оказалась в том, что весь организм, видимо, в отместку, решил отключиться. В глазах потемнело, ноги подкосились, а сам офицер стал заваливаться вбок.

— Что, дерьмо-коп, к земле потянуло?

Сильные руки с удивительной ловкостью подхватили тяжёлое тело и развернули, перехватывая за предплечья. Ророноа сморгнул тёмную пелену перед глазами и посмотрел на своего врача. Мдаа… не нужно было быть светилом медицины, чтобы понять, какое заболевание сразило Блэклэга. Называлось «Запой». По правде сказать, Зоро сам пару раз переболел данным недугом и друзей по несчастью определял тут же. Мешки под глазами Завитушки уже могли быть использованы фермерами для сбора сезонных овощей, а зелёная форма прекрасно оттеняла чуть зеленоватый цвет лица. Офицер поморщился. Ты ведь не похож на калдыря, док, так в чём же дело? В памяти всплыла присланная Коби фотография главы SEIU и чуть прищуренные темно-карие глаза. Неужели до сих пор из-за развода...

—Знаешь правило двух минут? — тихий голос Завитушки прервал полицейское изучение.

Зоро моргнул, нахмурился и сильнее сжал крепкие предплечья.

— Что-то типа. Если еда пролежала на полу меньше двух минут, её всё ещё можно есть? — прохрипел Ророноа, больше переживая за сохранность своего тела в вертикальном положении, чем за разборчивость голоса.

Блэклэг скривил рожу так, будто офицер сказал, что пьёт вместо пива кровь девственниц.

— Фу! Это правило пяти секунд, дубина, — с презрением бросил врач, изо всех сил игнорируя идиотский внутренний голос, который почти нараспев хвалил дурацкого копа за нерасточительность. — Другое правило. Что-то типа: подержался за гея больше двух минут – сам стал геем. — тонкие губы растянулись в ехидной улыбке. — Поздравляю, офицер Маримо, Ваше время только что вышло. Добро пожаловать в клуб, — бровь с завитушкой игриво дёрнулась, а хриплый голос понизился до почти интимного шёпота. — Уверен, тебе пойдут стринги, пупсик.

Тёмно-серые глаза опасно сузились.

— Знаешь, док, ты единственный человек, который несколько раз назвал меня заднеприводным и до сих пор жив, — коп резко выдохнул и дёрнул врача на себя. — Но обещаю, как только я смогу нормально двигаться, я дам тебе такую оплеуху, что ты с праотцами встретишься.

Блэклэг ухмыльнулся и придвинулся ещё ближе.

— Тогда поторопись, Маримо, а то с твоей тягой к выздоровлению, всё, что мне угрожает, если ты вдруг украдёшь мою вставную челюсть, когда мне будет семьдесят.

Зоро быстро лизнул нижнюю губу. Ожидаемого перегара не было, а вот мятное дыхание было, и раз офицер его почувствовал, они снова были непозволительно близко. Ророноа немного отодвинулся. Тонкие губы растянулись в ухмылке. Всё-таки в битве нарушения личного пространства Блэклэг выигрывал постоянно.

— Я разрешил посещения, где толпа родственников и поклонниц, а?

Зоро фыркнул. Чоппер ему об этом говорил. Зубы прикусили слизистую щеки. Чёрта с два, Завитушка! Чтобы его увидели едва переставляющим ноги? Особенно… она. Особенно сейчас…

— Какой смысл в девчонках, если я пока не могу двигаться, — тёмные брови намекающе дёрнулись, — если ты понимаешь, о чём я, док.

Блэклэг ухмыльнулся и сделал осторожный шаг назад, мягко потянув офицера на себя.

— Оу, не смущайте меня, офицер.

Руки врача поддерживали пациента, пока тот, не замечая, с трудом, но всё же переставлял ноги.

*

Когда свобода и сердце спрятано за толстыми стенами принципов, а на шее тугой ошейник одиночества, к нему начинаешь привыкать. А после начинаешь им наслаждаться, как извращенец лёгким удушением и даже не замечаешь, как он становится всё туже. Ты так боишься потерять ощущение удушья, что пускаешь в свою жизнь и даже позволяешь коснуться сердца, но только тому, у кого такой же широкий тугой ошейник.

Сигаретный дым вырвался из лёгких в темноту узкого переулка. Совсем близко громыхала музыка и доносился пьяные вопли и хохот толпящихся у клуба людей. Санджи сделал очередную затяжку. Не так он представлял свою сегодняшнюю ночь. Хотя какая к чёрту разница он же всё равно не спит. Блэклэг откинул голову на кирпичную стену позади. Ещё один дымный выдох. На лицо упала большая длинная тень.

— Пожалуйста, не надо!

— Заткнись, шлюха.

В проулок ввалилась пара. Девушка молила остановиться, мужчина на уговоры не поддавался, что показал, приложив бедняжку спиной к стене. Санджи скользнул по незнакомцам внимательным взглядом. Сигарета потухла.

— Пожалуйста… пожалуйста… не надо, — из больших карих глаз катились крупные слёзы. — Пожалуйста…

Парень развязно ухмыльнулся.

— Надо, детка.

Потные ладошки скользнули под короткую юбку. Девушка сорвано вскрикнула. В следующий момент парень не понял, как оказался уткнут рожей в стену.

— Чёртов ублюдок, ты что делаешь? — Санджи навалился на неудавшегося насильника всем весом.

Парень тут же растерял весь пыл и затрясся, как осиновый лист.

— М-мужик… она… она сама просила. Это игра…

Тонкие пальцы схватили жиденькие волосы и с силой рванули голову урода в сторону рыдающей девушки, которая от шока не могла двигаться, только сползла по стенке на грязный асфальт и, завесив лицо рыжими волосами, дрожала всем телом.

— Для тебя это игра, гандон? Я вызываю полицию, — рыкнул Санджи, потянувшись к карману за мобильным.

Пацан заскулил.

— П-пожалуйста… н-не надо. Парень… м-может договоримся?