Арка III. Глава 13. Кто прошлое помянет… (1/2)
Ночь была не тёмной, а вязкой. Такой, что свет фар не рассекал её, а лишь размазывал по туману, превращая дорогу в серую ленту без конца и края. Туман цеплялся за лобовое стекло, стекал по нему мутными потеками и снова собирался в плотную пелену, словно не хотел отпускать машину дальше. Сверчки стрекотали ровно и упрямо, как дешёвый метроном, забывший, что вокруг идёт война.
Крис спал — если это можно было назвать сном. Скорее, он проваливался в короткие тяжелые беспамятства, в которых не было ни снов, ни отдыха. Просто исчезновение, как будто мозг на секунду выключают, чтобы он не перегорел. Он сидел, завалившись набок на заднем сиденье, и почти не чувствовал собственного тела. Под щекой — чья-то теплая кожа. Под рукой — что-то влажное и упругое. Он не хотел открывать глаза и проверять, что именно. Не хотелось снова вспоминать тоннель, резонанс, кровь и то, как «Кадуцей» — Елена — рухнула, словно её выдернули из розетки.
Где-то далеко, совсем на горизонте, глухо бухнуло. Не громко — глухо. Как удар по земле. Потом еще раз. Между этими ударами иногда раздавались редкие очереди — короткие, будто кто-то нащупывал цель в темноте и не хотел тратить патроны. А иногда — зарево, слабое, как отблеск костра за холмом, только это был не костер. Это горело что-то на войне.
Крис не понимал, чьи это взрывы. Люди Сергея? Вооружённые силы Эдонии? Повстанцы? Здесь, в этой стране, где власть трещала по швам, а «Амбрелла» ходила как хозяин, выстрелы могли принадлежать кому угодно. Война не объясняла себя. Она просто звучала.
Его разбудила рука.
Не ласково. Не грубо. Просто — уверенно. Схватка за плечо и резкий рывок, будто проверяют, жив ли он, или уже пора списывать.
— Вставай, — сказал Вескер.
Голос был низкий, ровный, раздражающе спокойный. Такой, каким он отдавал команды в S.T.A.R.S., когда Крис ещё верил, что «капитан» — это слово, за которым стоит защита, а не нож в спину.
И тело Криса отреагировало раньше, чем голова успела осознать: мышцы напряглись, позвоночник выпрямился, дыхание стало короче. Это была не воля. Это была привычка. Рефлекс на голос Вескера — на его тембр, на его «вставай», на ту интонацию, которая когда-то означала «делай, и ты выживешь». Крис ненавидел себя за это. Но ненависть не отменяла условного рефлекса.
Крис попытался подняться — и тут же почувствовал, как в боку вспыхивает боль. Сначала тупая, потом острая, как если бы кто-то медленно проворачивал внутри него тонкое лезвие. Он зарычал сквозь зубы и на секунду потерял дыхание.
— Чёрт… — выдохнул он.
— Тише, — отрезал Вескер. — Сядь. Мне нужно осмотреть тебя.
Крис моргнул и понял, что действительно лежит наполовину под Кадуцей. Она была рядом — теплая, тяжелая, безвольно распластанная, как мокрый плащ. Ее щупальца, длинные и липко-упругие, расползлись по сиденью, полу, по его ногам. Белые полосы не светились. Лицо — пустая маска — было повернуто в сторону, жабры едва заметно двигались. Она дышала. Значит, жива. Но «жива» и «в порядке» — разные вещи. Крис это уже усвоил.
— Не беспокой Елену, — сказал Вескер.
Крис с трудом, сонно, словно через ватную стену, перевалился в сидячее положение, стараясь сделать это так, чтобы Кадуцей не свалилась с не самого широкого заднего сиденья. Ее голова тут же оказалась у него на коленях. Мозг отключался, словно Крис был не здесь, а где-то далеко: он все видел, но не мог до конца осознать происходящее.
Вескер наклонился к нему, и Крис почувствовал знакомый холодный профессионализм. Не заботу. Не сочувствие. Работу.
— Покажи бок.
— Я в порядке, — автоматически соврал Крис. Старая привычка: «не жаловаться». Особенно перед Вескером. Особенно сейчас.
— Не начинай, Редфилд, — сказал он тем самым тоном, который когда-то позволял прекращать споры ещё до их начала. — Ты не в порядке. Куртку. Быстро.
Крис скривился, но подчинился.
И тут он поймал себя на другом: это подчинение уже не было чистым рефлексом. Да, тело делало шаг «как в S.T.A.R.S.», но голова, несмотря на боль и сонливость, тоже понимала: Вескер прав. Если он сейчас не покажет рану, то может истечь кровью по дороге. И это будет не «гордость», а тупость.
Крис ненавидел себя за то, что эти два типа подчинения — рефлекторное и рациональное — снова переплетаются. Он хотел бы отделить одно от другого, чтобы не чувствовать себя человеком, которого снова ведут на поводке. Но пока что он делал это потому, что Вескер прав. А не потому, что Вескер — это Вескер. Он повторил это про себя, как заклинание.
Разгрузочный жилет тянул вниз, прилип к одежде засохшей кровью. Когда он приподнял его, ткань оторвалась с неприятным липким звуком. И тут стало понятно, почему Вескер разбудил его именно сейчас: кровь просочилась сквозь ткань и ремни и растеклась по куртке темным пятном.
Вескер достал откуда-то из багажника аптечку — не такую, какие Крис видел у патрульных, а собранную по-военному: бинты, антисептик, кровоостанавливающее средство. Движения были быстрыми, экономными. Руки не дрожали. Даже раненое плечо — то самое, в которое Крис утром всадил пулю, — как будто не существовало. Крис видел, что оно болит: по тому, как Вескер иногда задерживал дыхание, как чуть по-другому держал корпус. Но Вескер не позволял боли проявляться. Никогда. Даже когда был человеком.
— Разгрузка спасла тебя, — сказал он, осматривая рану. Голос был сухой, как отчёт. — Пуля прошла вскользь. Если бы Сергей взял на сантиметр левее — ты был бы мёртв.
Крис сглотнул. На секунду захотелось сказать что-то вроде «спасибо» — не Вескеру, а верной разгрузке, судьбе, случаю. Но слово не вышло.
— Какой бы патрон ни был у Сергея… — продолжил Вескер, обрабатывая кожу. Антисептик обжёг, и Крис дёрнулся. — …не пройди он вскользь, ты был бы мёртв.
Крис стиснул зубы, терпя жжение. Боль была хороша тем, что заставляла быть здесь, а не в тоннеле.
— Он стрелял… по ней тоже, — глухо сказал Крис.
— По Елене? — Вескер поднял взгляд и словно впервые заметил тёмное пятно на её груди. Крис кивнул, и в этом кивке была злость, усталость и недоверие к миру, где вообще возможно «стрелять по Елене» и при этом считать себя правым.
— После такого же выстрела Кадуцей впервые на моей памяти свалилась, — сказал Крис. — Я думал… что пули её не берут.
— Так и есть.
Вескер нахмурился — редкое выражение на его лице, почти человеческое. Он протянул руку назад, к телу на сиденье, слегка переворачивая его.
И на секунду — почти машинально, почти по-старому — Вескер потянулся другой рукой к плечу Криса, будто собирался поправить его посадку, как когда-то в S.T.A.R.S., когда Крис сидел «не так» в машине, слишком открывая бок.
Пальцы уже почти коснулись ткани… и Вескер остановился. Убрал руку. Как будто сам себя одёрнул. Как будто этот жест был слишком человеческим. Слишком «капитанским». Слишком «своим».
Крис это заметил. И от этого стало только хуже: не потому что «о, он заботится». А потому что Вескер сам себя задушил этим движением, как будто ненавидел то, что оно вообще возникло.
Крис наблюдал, как Вескер осматривает Кадуцея. Не трогает без необходимости. Не делает резких движений. Он работал так, как работал бы с опасным животным: соблюдая дистанцию и помня о потенциальной угрозе. В этом было что-то правильное. И от этого становилось не по себе: Вескер умел быть правильным, когда хотел. В этом была его сила — и его яд. И в то же время те редкие, скупые, правильные жесты, которыми он одаривал Кадуцею, были «правильными» не потому, что так «надо», а потому, что он будто… не позволял себе иначе. Крепко, но не сильно сжать, осмотреть рану, но не причинить боли, убрать мешающее щупальце так, чтобы оно не пережалось и не дернуло ее рефлекторно.
На груди Кадуцея действительно виднелся след — не дыра размером с яблоко, а почти затянувшаяся рана. Чёрная кровь подсохла, оставив липкий след на серой коже. Но края раны были гладкими, как будто ткань просто «срослась».
— Регенерация работает хорошо, — тихо сказал Вескер. — Уже закрылось, значит, сил хватит на восстановление внутренних органов и систем.
— Быстрее, чем у тебя, — не удержался Крис.
— Нет, — спокойно ответил Вескер. — Мне хватило 13 минут, чтобы прийти в себя после атаки Тирана.
Значит… если бы они задержались на пару минут, то увидели бы, как оживает их капитан? Крис невольно вспомнил ту ночь. Вспомнил тело с пробитой насквозь грудной клеткой. Вспомнил, как не верил в происходящее. Черт возьми. Он оплакивал Вескера, сожалея, что не смог забрать его тело из особняка. Он приносил цветы на пустую могилу. Каким бы ублюдком ни был Альберт Вескер, он был его капитаном и…
— Пересядь вперёд, — приказал Вескер.
Крис хотел сказать: «Хватит командовать», но промолчал. Это была самая отвратительная часть: тело вспомнило, как подчиняться. Не потому, что Крис этого хотел, а потому, что так было проще. Проще, чем спорить, когда ты на грани сна и боли.
И все же он заставил себя зафиксировать: это снова два разных слоя.
Один — рефлекторный: «Да, сэр», даже если «сэр» уже давно не сэр.
Другой — рациональный: впереди удобнее, безопаснее, меньше риск потревожить Кадуцей, меньше вероятность, что она сорвется.
Крис пересел вперед именно потому, что второе было правдой. И он не позволит первому снова стать единственной причиной его действий.
Он перелез на переднее сиденье, морщась от каждого движения, ударился головой о спинку, и глаза снова начали слипаться. Вескер снова сел за руль, и машина тронулась с прежней скоростью, продолжая глотать туман, а туман — глотать свет.
— Отчет, — сказал Вескер, как будто они снова в патруле S.T.A.R.S., а не в угнанном джипе посреди гражданской войны.
Крис усмехнулся, с трудом разлепив глаза, но усмешка вышла натянутой.
— Ты серьезно?
— Да.
Крис попытался собраться с мыслями. В голове все еще стоял звон после резонанса. В ушах — фантомная вибрация. В памяти — лицо Сергея и его рука, протянутая к Кадуцею, как к собаке.
— Туннель… — начал Крис и замолчал, потому что слова не складывались в предложение. — После того как мы закончили последний сеанс связи, я начал готовиться к появлению Сергея и его людей…
Он говорил и чувствовал, как заплетается язык. Как расползаются мысли. Как мозг снова пытается отключиться, потому что информации слишком много.
— Дальше, — требовательно сказал Вескер в какой-то момент, и Крис вдруг понял, что замолчал, сам того не заметив. Ему потребовалось время, чтобы вспомнить, на чем он остановился.
— После выстрела она словно сжалась и как будто начала что-то в себе накапливать, — выдохнул Крис. — А потом… Елена закричала. Но это был не крик. Это было… как будто звук шёл изнутри. Он оглушил нас с Сергеем. Разбил визор тирана, разбил мой фонарик и… — Крис моргнул, и его слова прозвучали тяжело. — Такое чувство, что он призвал всех в округе…
Он хотел добавить: «Даже ты явился». Но сил уже не было. Сон накрыл его, как волна. Он попытался удержаться — моргнул, сжал пальцы на колене, укусил себя за щеку изнутри, чтобы болью зацепиться за реальность. Не помогло.
— Крис, — голос Вескера стал чуть громче. — Не спи. Тебе сейчас нельзя.
Крис попытался кивнуть в ответ, мол, сейчас, дай только минутку, но в итоге провалился в сон, как в омут. Беспокойный, болезненный, но такой глубокий, что казалось, будто в нём можно раствориться навсегда, забыв обо всех невзгодах. Кажется, кто-то тряс его за плечо и что-то говорил, но Крис так и не соизволил проснуться. Даже когда понял, что тело затекло и хочется накрыться одеялом с головой.
***Он проснулся от запаха еды.
После всего, что произошло за последние дни, запах был настолько непривычным, что мозг сначала решил, что это галлюцинация. Тёплый, жирный, домашний запах. Не сухой паек. Не дым. Не кровь. Не еда, приготовленная на огне, а не выданная в пакете.
Крис открыл глаза и увидел дневной свет. Серый, мутный, но все же дневной. Сколько он проспал? Повернув голову, Редфилд увидел за окном мелькающие поселки: низкие дома, вывески, заправки, магазинчики. Многие разрушены. Некоторые обгорели. Но они были. Жизнь здесь еще теплилась, как держится штукатурка на стене после взрыва: трещины, но не обвал.
На коленях у него лежал пакет. Плотный, шуршащий. Внутри — еда.
Гречка в контейнере. Курица — самая настоящая курица. Жареная на сковороде, возможно, уже чуть залежавшаяся и сухая, но аппетитная до умопомрачения. Несколько яблок. Не тех спелых и красивых, что продаются в магазинах. Эти были желтые, где-то кривые, где-то чуть розоватые, маленькие и крепкие. Несколько бутылок воды. Орехи и совсем маленький пакет с сотами — перепачканными, липкими, как будто их тащили в спешке.
Вескер демонстративно открыл бардачок, и Крису на глаза попалось несколько упаковок с таблетками. Обезболивающие.
Крис смотрел на них как на чудо, которому не доверяют.
— Ешь, — приказал Вескер, не отрывая взгляда от дороги. — Потом поговорим.
Крис хмыкнул. Это напомнило ему другой разговор. В овраге. Сначала восстановись, потом поговорим.
— Где ты все это взял? — спросил Крис, вскрывая контейнер.
— Достал, — коротко ответил Вескер.
— Где достал? — упрямо продолжал Редфилд.
— Там, где этого больше нет.
Крис замолчал. Перевел взгляд на еду. Был ли смысл продолжать расспросы? Что бы изменилось, если бы Вескер сказал, что все это у кого-то украл? Этот вопрос не давал Крису покоя, и ему пришлось загнать его поглубже, прежде чем приступить к еде, просто потому что любой ответ бывшего капитана не изменил бы того факта, что Крису действительно нужно было поесть.
— Как Елена?
Крис сонно обернулся, проверяя, в порядке ли Кадуцей. Она все еще не пришла в себя. Лежала, сжавшись в комок на небольшом пространстве… укрытая плащом Вескера. Крис перевел взгляд на бывшего капитана и многозначительно приподнял бровь.
— Судя по твоим рассказам, Елена реагирует на запахи. И способна отличать своих, даже если они для нее — еда, что доказывает стая ликеров. Сон — прекрасное состояние для того, чтобы начать привыкать к моему запаху. Возможно, когда она очнется, то не будет так категорично реагировать на мое присутствие.
Звучало разумно в духе Вескера. Крис снова перевёл взгляд на заднее сиденье. Вот только Кадуцей лежала аккуратно, словно кто-то позаботился о том, чтобы ей было удобно. Одна рука под головой, вторая рядом. Щупальца аккуратно сложены и спрятаны. А длинный тёмный плащ не просто накинут, а аккуратно прикрывает обнажённое тело и подоткан, чтобы было тепло и комфортно.
Крис снова посмотрел на Вескера и заметил, что тот следит за дорогой пристальнее, чем следовало бы. Словно намеренно не отводит взгляд, лишь бы не встречаться с Крисом глазами.
И вот тут Вескер «почти» сказал что-то ещё — не словами, а паузой в которой уместилось слишком много: усталость, раздражение и что-то человеческое, что он тут же подавил, заставив свой голос снова звучать сухо.
Крис почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось, но заставил себя промолчать. Вескер все равно ни в чем не признается.
Вместо этого Крис наконец потянулся к заветной еде, от аромата которой у него скрутило живот.
Гречка была еще теплой. Вкус у нее был простой, почти пресный, но организм отреагировал так, будто ему дали наркотик: желудок сжался, потом расслабился, и по телу разлилось уже забытое тепло.
Он ел быстро. Потом еще быстрее. Не мог остановиться. Не мог есть «культурно». Глотал, не пережевывая, боясь упустить даже самое маленькое зернышко. Где-то внутри поселился страх, которого Крис никогда раньше не испытывал, но почему-то он стучал на самом краю сознания: надо съесть все, потому что неизвестно, когда ему в следующий раз удастся поесть.
— Помедленнее, — сказал Вескер.
— Отстань, — пробормотал Крис с набитым ртом. Это была не агрессия. Это была привычка спорить. Даже когда спор бессмысленный. — Я нормально не ел с тех пор, как ты отправил нас на самоубийственную миссию.
— Именно поэтому я и говорю: ешь медленнее. Тебе нужно восстановить работу желудка и кишечника, чтобы нормально переваривать пищу.
Крис не слушал, он ел, пока не почувствовал, что живот уже «набит до отказа». До боли. До такого состояния, когда хочется лечь и не двигаться.
Он достал таблетки, запил их водой. Не из ручья. Не из-под крана. Настоящая вода. Он вытер рот рукавом и тяжело задышал, как после долгой пробежки.
Вескер же молчал.
Крис поймал себя на мысли, что хочет спросить: ел ли Вескер сам? Спал ли? Отдыхал ли хоть минуту? Но вопрос застрял у него в горле. Забота о Вескере прозвучала бы как предательство самого себя. Как проявление слабости. Как возвращение к тем временам, когда он считал Вескера наставником и другом.
Они ехали дальше. Мимо разрушенных вывесок. Мимо сгоревших машин. Мимо редких людей на обочинах — худых, настороженных, с пустыми глазами. Война делала людей похожими на статистические данные еще до их смерти.
И разговор снова вернулся к тоннелю. Крис и сам не понял, как это произошло.
— Про резонанс… — сказал он, глядя в окно, словно там, в сером пейзаже, можно было найти объяснение. — Ты его слышал?
— Я слышал последствия, — ответил Вескер. — Но не сам сигнал.
— Такое чувство, будто она позвала всех, и они откликнулись, — Крис сжал в руке бутылку с водой. Заражённые, мутанты. Пришли все. Разве такое возможно? Разве зомби могут идти куда-то по собственной воле, просто потому, что их позвали, а не заставили? — Это ведь не просто коммуникация. Это похоже на зов.
Вескер секунду молчал. Потом произнес то, что Крис запомнил на всю жизнь, потому что это прозвучало не как угроза, а как приговор всему миру:
— Елена о таком не рассказывала. Она даже не предполагала, что способна на такое. Зов всех B.O.W. в округе с использованием всех базовых функций коммуникации, включая слух, обоняние, зрение и вибрацию? Должно быть, это следующий этап развития её способностей. Плохо. Она подстраивается под новую личность.
— В каком смысле?
— Без собственного «я» личность формируется заново, вытесняя остатки прежнего «я» все дальше и дальше. Чем дольше Елена будет находиться в диком состоянии, тем сложнее нам будет ее вернуть.
Крис почувствовал, как слова «все дальше запихивая остатки прежнего себя» ложатся на него тяжким грузом. Потому что это было сказано не только о Елене. Это было и о нем тоже. О том, как он сам в последние дни стал делать вещи, которые раньше считал
— И что тогда? — тихо спросил Крис. — Если мы не успеем?
Вескер ответил не сразу.
— Тогда мы получим то, что изначально хотел получить Сергей, — сказал он наконец. — И это будет уже не Елена. Это будет… функция.
Слово резануло по нервам.
— Ты опять говоришь как корпорация, — пробормотал Крис.
— Я говорю как человек, который понимает, что такое необратимость, — ответил Вескер. — И поверь мне, Крис… — микропауза. Слишком короткая, чтобы показаться слабостью, но достаточно длинная, чтобы Крис услышал в его словах не «учёного», а человека. — …последнее, чего я желаю, — это чтобы с Еленой случилось что-то подобное.
Он тут же «закрыл» эту паузу, выровняв тон, вернув привычную стальную нотку. Как будто сам себе запретил говорить иначе.
— Потому что иначе ты сам умрешь?
Вескер открыл было рот, явно собираясь сказать что-то резкое, но осекся. Голубые глаза с вертикальными зрачками сузились, как будто он вдруг понял, что чуть не попался на удочку, или что-то в этом роде.
После этого они ехали в тишине.
И в этой тишине Крис впервые за долгое время почувствовал, что может расслабиться. Не полностью. Не «безопасно». Но хотя бы перестать держать тело в постоянной готовности к рывку.
И довольно скоро это начало его тяготить. Он не мог расслабиться рядом с Вескером. Потому что поездка слишком сильно напоминала патрулирование в S.T.A.R.S.
Те самые ночные вылазки, когда Раккун-Сити был еще городом, а не эпитафией. Когда он пах не разложением, а бензином, кофе и мокрым асфальтом после летнего дождя. Когда Крис сидел рядом с Вескером в машине, слушал его короткие команды и думал: вот он — настоящий капитан. Холодный, строгий, но справедливый. Тот, кто знает, что делает.
Крис вспоминал, как Вескер слушал его болтовню и не перебивал. Крис вспомнил, как они ездили по окраинам: по старым кварталам, где ночью горели только неоновые вывески круглосуточных магазинов и редкие фонари. Вескер всегда ехал чуть медленнее, чем позволяла дорога. Не потому, что боялся. Потому что так было правильно. Он никогда не делал лишнего. И это вселяло уверенность.
Крис вспомнил, как в Раккун-Сити у них была привычка после смены заезжать в один и тот же маленький дайнер — не потому, что там была хорошая еда, а потому, что там их знали в лицо. Барри всегда брал пончик «на потом». Джилл — чай и что-нибудь лёгкое, потому что «не любит жирное». Брэд — что угодно, но обязательно с сахаром. Джозеф предпочитал блюдо дня. А Вескер… Вескер всегда брал чёрный кофе. Без сахара. Без молока. Настолько крепкий, что от одного запаха можно было сойти с ума. И садился так, чтобы видеть вход.
Тогда Крис думал, что это дисциплина. Это профессионализм. Это то, чему он хочет научиться.
Он не думал, что это еще и привычка хищника.
Крис вспоминал особняк в Арклей.
Как они вошли туда с тем, что осталось от их команды. Как все пошло наперекосяк. Как запах хлора и крови стал частью его воспоминаний. Как Вескер то появлялся, то исчезал, словно знал больше, чем говорил. Тогда Крис объяснял это тем, что капитан просто опытнее. Просто умнее. Просто видит дальше. Он не задумывался над странностями, даже когда Вескер буквально совал их ему под нос.
А потом Крис вспомнил одну сцену — из тех, которые мозг хранит не как воспоминание, а как ожог.
Пес прыгнул из темноты. Цербер — быстрый, мокрый, с пастью, полной клыков. Крис ничего не успел сделать, только выставил перед собой руку, еще не зная, что одного укуса достаточно, чтобы превратиться в зомби. Он помнил этот миг: короткая паника, чистый инстинкт. И в этот миг раздался выстрел. Один. Невероятно точный. Пес рухнул в прыжке, не успев коснуться Криса.
Вескер стоял чуть в стороне, ствол еще дымился, и в его позе не было ни суеты, ни эмоций, только приказ:
— Крис, сюда!
Тогда Крис даже не задумался об этом, испытав лишь секундное облегчение от того, что Вескер в очередной раз спас ему жизнь. Но теперь эта мысль стала другой. Не легче. Тяжелее.
Потому что Вескер мог и не спасать его тогда. Крис был хорошим стрелком. И прекрасно знал, как сложно прицелиться в движущуюся мишень в воздухе. И тем более попасть в неё с первого выстрела. Для этого нужен не только опыт. Нужна отточенная и молниеносная реакция.
Вескеру нужно было просто подождать мгновение и не реагировать. В таком случае никто бы и слова ему не сказал. Потому что погоня, суматоха, сбежавший Брэд — каждая секунда на счету. Но он решил потратить эту секунду на то, чтобы выхватить пистолет, прицелиться и выстрелить. Зачем?
Крис ненавидел себя за то, что задавал эти вопросы. Ненавидеть Вескера было проще, когда всё было однозначно. Когда «предатель» — это просто слово. Но жизнь не была однозначной. Она была липкой, как кровь на разгрузке. Как Елена, которая одновременно и лечит, и калечит. Как люди в деревне, которые боятся его не потому, что он на стороне зла, а потому, что он чужой.
В какой-то момент мысли стали настолько громкими, что Крис не выдержал.
— Ты мог бы не стрелять, — сказал он.
Вескер не повернул головы.
— Я понятия не имею, о чём ты говоришь, Крис.
Крис сжал пальцы на колене. Он почувствовал, как внутри поднимается старая злость — не ярость, а горечь. Он вспомнил еще один момент. Гораздо более яркий и врезавшийся в память гораздо сильнее.
— Там, в особняке, когда Энрико наставил на меня пистолет, ты выстрелил, хотя мог этого не делать. Или мог сделать, но уже после того, как Энрико пристрелил бы меня. Почему ты спас мне жизнь в тот момент, Вескер?
Вескер секунду молчал. Потом ровно произнес:
— Это было необходимо для осуществления плана.
Крис зло усмехнулся.
— Дерьмовый план.
В салоне снова повисло молчание. Крис смотрел в окно и думал. Ему это совсем не нравилось, но ничего другого не оставалось.
Крис помнил не выстрел — помнил паузу перед ним. Слишком короткую, чтобы быть просчетом. Слишком точную, чтобы быть случайностью.
Черт. Он не мог выйти из машины и приказать себе перестать вспоминать. Перестать думать. Перестать анализировать.
Он машинально начал вертеть в руках пистолет и только когда пальцы коснулись знакомой, забытой гравировки, понял, что это не его оружие. Крис перевел взгляд на отобранную «беретту». Модифицированную, утяжеленную, более надежную, чем та, что была у него когда-то, с такой знакомой и режущей, как нож в сердце, гравировкой S.T.A.R.S.
— Почему ты все еще носишь его? — спросил Крис, пока Вескер вел машину. Бывший капитан даже не повернул к нему голову. — Клинок самурая, сделанный специально для нашего отряда.
Вескер как-то обмолвился, что именно он договорился с Энрико о персональных пистолетах для их отрядов. И для каждого модель подгонялась индивидуально. Модификация собственного оружия была, пожалуй, одним из тех моментов, когда отряд мог спорить до хрипоты, настаивая на том, что их усовершенствование — единственно верное, и «я лучше знаю, Барри! Капитан, скажите ему!»
— Он удобен.
— Ты мог бы приобрести что-то похожее, — хрипло отозвался Крис, снова отворачиваясь к окну. Чертов особняк в Арклейских горах. До него жизнь казалась такой простой и прекрасной. — Но ты по-прежнему носишь именно этот пистолет.
Крис ненавидел Вескера за предательство. Наставник, капитан, напарник, друг, которому он доверял, как самому себе, на которого хотел равняться, уничтожил все, что было ему дорого. Разрушил маленькую, очень своеобразную, шумную, не всегда сходящуюся во мнениях семью. Человек, оказавшийся чудовищем похлеще любого из Тиранов. Монстр, приложивший руку к созданию вирусов, искажающих само понятие «человек».
— Неужели мы всегда были для тебя лишь расходным материалом?
— Да.
Одно слово. Без паузы. Без попыток смягчить. Без оправданий. И это слово ранило сильнее, чем если бы он начал спорить. Потому что спор означал бы, что есть что обсуждать.
А «да» означало: так было всегда.
И всё же… память подводила.
Вескер, который влепил ему знатную, почти отцовскую затрещину, когда Крис запорол квартальный отчет, а потом вместе с ним жевал пончики, купленные за углом, и помогал переделать документы как надо, а не кое-как. Вескер, который на собственном горбу тащил Джилл до машины скорой помощи, потому что шальная пуля задела ее ногу. Вескер, который готовил для Брэда кофе с каким-то невероятным количеством сахара, сиропа и шоколадной крошки, потому что Вескер единственный запомнил рецепт любимого напитка их пилота. Вескер, скучающий и неразговорчивый, сидит в кафе на дне рождения Барри и в тот день оплачивает весь счет на кругленькую сумму. Вескер прикрывающий Энрико перед Айронсом, когда тому нужно отвезти жену в больницу, чтобы принять роды.
«Лжец», — подумал Крис, глядя на мелькающие за окном деревья.
— Оно того стоило? — Редфилд и сам не знает, что хочет сказать этим вопросом. Стоило ли так возиться с нами? Стоила ли смерть отряда тех неведомых целей, к которым стремился Вескер?
Крис сидел и чувствовал, что ненависть становится не такой удобной. Не такой чистой. Он хотел ненавидеть Вескера как монстра — чтобы все было просто. Но рядом сидел человек, который умел быть капитаном. Умел быть командиром. Умел быть тем, кому доверяют. И это было страшнее любого Тирана, потому что Тиран не притворяется.
Вескер не отвечал. Не хотел лгать или его правда слишком коробит от происходящего? Он просто вел машину — ровно, уверенно, словно дорога была важнее разговора.
И Крис вдруг понял: Вескер молчит не потому, что не знает. Он молчит, потому что знает слишком много. И потому что любой ответ станет оружием. Его или Криса.
Крис продолжил размышлять.
Про Раккун-Сити. Про то, как они жили «до». Про мелочи, которые тогда казались раздражающими, а теперь стали почти священными: утренние пробки на Мэйн-стрит, ругань диспетчера по рации, запах дешёвого кофе в участке, Барри, который постоянно рассказывал о детях, Джилл, которая молча терпела его шутки, Джозеф, который постоянно соперничал с Крисом.
О том, что Вескер всегда держался чуть в стороне, в своём кабинете. Не «был одним из нас», а «был над нами». Но при этом — рядом. Со всегда открытой дверью, куда можно было войти. Но теперь это «рядом» теперь казалось не заботой, а подготовкой.
Крис снова посмотрел на «беретту» и прочитал гравировку, которую так и хотелось содрать. Потому что ее не должно быть на этом оружии. Потому что Вескер не достоин их отряда. Этот символ должен был означать «мы команда». Теперь же он означал исключительно «предательство».
И все же Вескер держал ее.
Почему?
Неужели просто потому, что «удобно»?
Крис хотел спросить еще. Хотел надавить. Хотел услышать. Но в горле стояла усталость, а в животе — тяжесть от переедания. Он чувствовал, что организм наконец получил топливо и теперь требует только одного — отдыха.
Он оглянулся. Кадуцей все еще лежал под плащом Вескера. Тихо. Почти аккуратно. Как будто владельцу плаща было не все равно и он решил позаботиться о том кого им укрывает. И эта деталь раздражала Криса больше всего. Потому что она не вписывалась в картину мира, где Вескер — чистое зло. А если картина неполная, значит, Крис снова чего-то не знает. А незнание — это то, чем Вескер всегда пользовался лучше всего.
«Что ты хочешь услышать, Крис? Что мы были любовниками? Или что она моя давняя подруга? Или что мы заботимся друг о друге?» — Крис сам отверг все три варианта. Потому что не мог верить Вескеру. Не после того, что он с ними сделал. И всё же в голову начали закрадываться сомнения. Соврал ли? Сказал правду? Можно ли верить? Стоит ли вновь попадаться на удочку лжеца?
За окном мелькали новые руины, новые вывески, новые следы войны. Но в салоне было странно тихо — как во время патрулирования, когда оба молчат, потому что каждый думает о своем.
И Крис понял: он ненавидит Вескера. Но еще сильнее он ненавидит себя за то, что после всего пережитого рядом с Вескером снова начинает испытывать не только ненависть.
Потому что думать — значит сомневаться.
***Вескер вел машину так, будто дорога была единственным в мире местом, заслуживающим уважения. Без рывков. Без лишних перестроений. Без показной спешки — но с той скоростью, которая в военное время называется «не задерживаться».
Крис поймал себя на том, что отслеживает эти микродвижения руля, как когда-то отслеживал команды по рации: короткие, чёткие, без лишних слов. И от этого внутри что-то…
Он снова смотрел в окно, пытаясь избавиться от ощущения, что всё происходящее — уродливый ремейк прежней жизни: он в машине, рядом капитан, впереди задача, разговоры под запретом до «потом». Только теперь капитан — предатель, а на заднем сиденье лежит… не свидетель, не офицер, не гражданский. Лежит «Кадуцей». Елена. И её едва слышное дыхание казалось единственной честной вещью в этом салоне.
— Сколько она уже без сознания? — наконец спросил Крис.
Вескер ответил не сразу. Он на мгновение задержал взгляд на зеркале, словно проверяя не Елену, а то, как она «лежит» в пространстве: не шевелится ли, не приподнимается ли, не собирается ли выдать себя.
— Около 12 часов, — ответил он.
Крис стиснул зубы.
— Она так долго не… — он не договорил. Слова «не отключалась» и «не спала» звучали так, будто он говорил о человеке. А о ней сейчас так говорить нельзя. И все же он думал именно так. — Это нормально?
— Нормально для организма, который перегрузил центральную нервную систему, — ответил Вескер. — И ненормально для того, во что она сейчас превратилась.
— То есть?
Вескер выдохнул, как человек, которому приходится объяснять очевидное, хотя он предпочел бы этого не делать.
— Мутация Елены — это не просто «плоть», Крис. Это непрерывная обработка данных. Запахи. Звуки, Вибрации. Проприоцепция. Пять самостоятельных, не зависящих друг от друга подвижных органов зрения одновременно. Она живет, воспринимая и перерабатывая примерно в 20 раз больше информации, чем ты. И резонанс, судя по твоим описаниям, был пиком, за который приходится платить.
— Органов зрения? Разве у Елены есть глаза?
— Вдоль каждого щупальца расположен сетчаткоподобный фоторецепторный эпителий с тапетальным отражающим слоем, а также интегрированным биолюминесцентным фотогенным аппаратом и афферентными нервными трактами, сходящимися в базальный ганглионарный узел, где происходит первичная обработка сигналов.
— У Елены вытянутые глаза… И они, блин, светятся, — Крис откинулся на сиденье и посмотрел в потолок, пытаясь переварить услышанное. Нет, всё же раньше мир был куда проще и понятнее. А он это трогал! Редфилда невольно переделнуло, когда он представил, как должно ощущаться подобное прикосновение со стороны Елены.
— Поверь, Крис, это только увеличивает цену при обработке получаемой мозгом информации.
Что ж. Теперь по крайней мере становилось понятно почему Елена так хорошо видела «со спины» и так плохо перед собой. И почему она не заметила пистолет Криса. Он умудрился попасть в её слепую зону.
— Цена… — Крис взглянул на заднее сиденье. Под плащом Вескера тёмная фигура казалась слишком неподвижной. Слишком «обычной». Или это Крис начал привыкать? — Ты уверен, что она проснётся?
— Если не проснётся, у нас будут проблемы другого порядка, — сухо сказал Вескер. — И, поверь, они тебе не понравятся.
Крис фыркнул и перевел взгляд на приборную панель: стрелка уровня топлива была ближе к красной зоне, чем хотелось бы.
— Бензин, — сказал Крис. — Скоро встанем.
Вескер кивнул, не отрывая взгляда от дороги.
— Я вижу.
— И?
— И мы остановимся, — сказал Вескер. — Когда я решу, где.
Это «когда я решу» было хуже любого «заткнись». Оно возвращало все на круги своя. Крис не выдержал.
— Хватит. Мы не в S.T.A.R.S. И ты больше не мой капитан.
Вескер нахмурился, его голос стал чуть холоднее.
— Однако из нас двоих у меня сейчас больше прав и компетенции, чтобы командовать, тебе не кажется, Крис?
Крис хотел ответить колко, язвительно, но промолчал.
И снова — два слоя. Он проглотил это не потому, что Вескер «давит на него голосом» — хотя и это тоже сыграло роль. Он проглотил это, потому что, черт возьми, Вескер прав в одном: сейчас он за рулем, у него есть карта, он умеет выбирать укрытия и не падает в обморок от усталости. С рациональной точки зрения Вескер прав.
И Крис заставил себя держаться за это, как за спасательный круг: «Я делаю это, потому что в конкретной ситуации он прав». Не потому, что он — это он.
***Остановка оказалась не там, где ожидал Крис: не «заправка с колонками», не «станция с магазином», а старый технический съезд к складам — бетонная площадка за полкилометра до разрушенного дорожного узла.
Видно, что раньше здесь была логистическая база: знак «STOP» перекошен, ржавые ворота, брошенные контейнеры, слипшиеся в одну серую массу от дождей и времени. Сейчас здесь пусто. Слишком пусто.
Вескер сбросил скорость и загнал джип под навес из жестяных листов, где было темнее, а силуэт машины был не таким четким.
Заглушил двигатель. Тишина наступила мгновенно. Крис непроизвольно задержал дыхание.
— Сиди, — сказал Вескер.
— Раскомандовался тут! — огрызнулся Крис, но не вышел. Он оглянулся на Елену. Она по-прежнему была без сознания. Такая же неподвижная, словно мертвая. Ни единого движения, кроме едва заметного подрагивания жабр. Это начинало вызывать беспокойство, гораздо более сильное, чем раздражение.
Вескер открыл багажник. Достал пустую канистру. Достал небольшой ломик и ключи. И пошёл — быстро, слишком уверенно — к дальнему краю площадки, где на бетонной плите торчал круглый люк.
Крис выругался про себя.
— Ты сейчас полезешь в подземный резервуар?
Вескер не ответил — и это означало «да».
Крис всё же вылез из машины, оставив дверь приоткрытой. Встал так, чтобы видеть и Вескера, и трассу между контейнерами.
— Стоит ли мне спрашивать откуда ты знаешь, что там есть то что нам необходимо, а не к примеру, что воющие забрали всё до нас? Нет, не отвечай. Я не хочу знать.
Холод пробрался под рубашку почти сразу. После сна и еды организм внезапно стал «честнее»: начал сообщать о боли и слабости без задержек. Бок ныл несмотря на лекарства. Плечи тянуло. В голове всё ещё стоял звон, как послевкусие резонанса.
Вескер одним движением поддел крышку люка. Тяжёлый металл скрипнул. Снизу потянуло бензином — сладковато, резко, как удар по носу.
— Отлично, — буркнул Крис. — Просто отлично. Теперь мы ещё и взлетим к чертям, если кто-то выстрелит рядом.
Вескер опустил канистру на тросе и, не оборачиваясь, сказал:
— Если кто-то выстрелит рядом, мы взлетим к чертям вне зависимости от того, есть здесь бензин или нет.
Крис хотел ответить, но его внимание зацепилось за движение на дороге: дальний силуэт, возможно — гражданская машина, возможно — патруль. Слишком далеко, чтобы понять. Крис поднял «беретту» чуть выше, не прицеливаясь, просто готовясь.