15. Три месяца спустя (1/2)

Мне кажется, мы вместе постоянно. И это не имеет никакого значения. Мы просыпаемся почти в одно и то же время, вместе умываемся, завтракаем, перекидываемся дежурными ответами на такие же дежурные и, похоже, совсем ненужные вопросы: Ваня спрашивает, как я сегодня, но по мне он всё видит, знает, что ничего с вечера не поменялось. Ничего не поменялось с того момента, как я вышел из тюрьмы. С того момента, как я убил мать.

Мне снится, как она кричит на меня, бьёт руками, ревёт и завывает, а я душу её и не могу убить. Она не прекращает, не останавливается, она выливает на меня всё то, что копилось в ней годами. Так мне сказали на сессии, сказали, что её прорвало, а я… был не готов. Ни к форме, ни к тону, ни к посылу. Всё, чего она хотела, чтобы я остался с ней, но сказала она об этом иначе.

Таблетки мне не помогают. Их меняли четыре раза. Мне выписали самый сильный препарат, но он не действует – не расшатывает меня, как должен был. Врач предположил, что у меня «высокая…» – это слово, которым обозначают принятие меньшинств… точно – «толерантность». К лекарствам, поэтому в своё время мне понадобилось поменять столько таблеток для головы, поэтому матери не становилось лучше от лечения в стационаре, от капельниц. И у неё, и у меня очень неудобные неисправности. С ними ничего нельзя сделать, такими они останутся до конца жизни, но, я спрашивал, что тогда делать мне? Психиатр лишь посмотрел сочувственно и сказал: «Решить всё через психотерапию». Я передал эти слова психотерапевту, и он с ними согласился, ответил, что нужно встречаться чаще двух раз в месяц, предложил онлайн-сессии – они дешевле. Теперь согласился я. Больше мне ничего не оставалось. Я должен был попробовать, должен был, но зачем, так и не понял.

Разве мне может стать лучше? Если станет, то что будет дальше? Что я буду делать? Как буду жить? Как мне надо будет жить?

Я не знаю. И не представляю. Эта другая жизнь находится в недосягаемости. И для Вани тоже. Из-за меня. Из-за того, что я такой, из-за того, что я сделал. С его лица не сходит напряжённый взгляд, его улыбка такая лёгкая и ветхая, что любое моё слово, любая мысль о смерти может стереть её, прожечь насквозь, как утюг – тонкий, прихотливый материал. Мы почти не разговариваем, Ваня спрашивает, как я себя чувствую, чем хочу заняться, я спрашиваю в ответ, и мы всегда отвечаем одно и то же, подразумевая: «Может быть лучше, если не будет проблемы». А проблемой был – стал я. Я забрал у Вани всё, как это сделала со мной мать: забрал его жизнерадостность, все летние улыбки, бесконечные разговоры об аниме и Японии, о его друзьях и тех мелочах, о которых он постоянно говорил, но которые я не мог запомнить – не мог уместить в своей голове. Я затянул Ваню в болото, в котором жил пять лет, из которого не пытался выбраться и которое стало как родной дом. Настолько родной, что теперь его никакими силами из меня не выдрать, и теперь я делаю с Ваней то же самое.

Он увяз, перестал быть собой, я передал самое ужасное, что только мог, поэтому я понял – решился отпустить его, дать ему уйти – выбраться. Он заслуживает лучшего. Он может жить лучше, ведь он знает, как это, для него это не будет чем-то новым, он просто вернётся туда, откуда я его вырвал.

Ваня собирает тарелки со стола. Я сижу, подгадываю момент. Моргаю и через раз смотрю на него. Свободная белая футболка обтягивает ссутуленную спину. Руки мерно двигаются, обмазывают тарелки губкой и пеной. Я смотрю за ним, не упускаю движений – они зажаты, не размашисты, их стало меньше раза в три – Ваня всегда что-то делал руками, много жестикулировал, но теперь – последние месяцы он этого не делал.

Ваня споласкивает тарелки, составляет их на подставке, промывает вилки и убирает их в верхний ящик. Вытирает руки о полотенце над раковиной и разворачивается ко мне.

— Хочешь что-нибудь посмотреть? — спрашивает он.

Это всё, что мы делали: обменивались пустыми фразами, ели и смотрели сериалы. Я вглядываюсь в его карие глаза. Вижу мелкие морщинки вокруг, быстро переключаюсь на фиолетовые синяки. Опускаю голову.

— Я хотел… кое-что тебе сказать. — Вздыхаю. Это должно быть сложно – раньше всегда так было.

— И… что? — Ваня подходит ко мне, садится рядом.

Чувствует, что это будет «серьёзный разговор».

Я откусываю кусочек щеки и жую его, разминаю между зубами, пока он не исчезнет. Пробую поднять глаза и встречаю его уставшее лицо, полностью сконцентрированное на мне.

— Я съеду, — говорю, — через неделю.

Ваня моргает, один раз, точно взмахом ресниц определяет, сказал я правду или нет.

— Что-то… не так? — подходит с аккуратностью.

— Всё… — Я снова опускаю голову и, когда поднимаю, вижу у Вани то самое лицо, которое должно было быть тогда, когда он увидел – понял, что я убил мать: полное непонимания, потерянности, страха, неготовности это принять, выраженные в паре изменений: глаза округлились, губы непроизвольно отлипли друг от друга, брови напряглись, оставляя на переносице пару вертикальных линий, а на лбу – несколько складок. — Всё не так.

— Если это из-за меня… — Его голос затихает. Ладонь тянется ко мне.

Я мотаю головой, Ваню это останавливает.

— Ты ведь знаешь, это из-за меня, — отвечаю. — Из-за того, что я здесь. С тобой. Из-за того, что я груз для тебя… ты больше не можешь быть прежним… А я этого не хочу. Я хочу, чтобы хотя бы ты… был как раньше. Я не хочу… убивать тебя.

— Ты не убиваешь. — Ваня всё-таки кладёт ладонь на моё колено.

Я опять верчу головой. Он не может этого не замечать.

— Ты говорил… что если не мать, то я заслуживаю счастья… и так же сейчас, если не я, то его заслуживаешь ты. Я не хочу… как мать быть для тебя. Так не должно быть. — Ваня стискивает руку. — Я хочу, чтобы ты был счастлив.

— И куда ты?..

— Найду что-нибудь – это несложно. Ты сам мне показал.

Я кладу ладонь на Ванину руку, ощущаю её тепло, впитываю его через кожу – кажется, что я краду у него и его, – и отрываю от себя.

Вижу, что Ваня опустил голову. Поднял плечи. Он не согласен с моим решением.

— Я не хочу всё так оставлять, — говорю, выпускаю его ладонь и доношу ту мысль, которую уже высказал.

Важно закрепить – если человек не услышал с первого раза – а такое может быть, – стоит проявить терпение и такт и объяснить ещё раз. Проявлять терпение и такт мне не было нужно, я изначально предполагал, что такой будет его реакция – чувствовал это.

Не знаю, как именно, но знал – он не захочет меня отпустить. Я тоже не хочу его отпускать. Но больше этого я не хочу становиться для него тем, чем стала для меня мать. Так не должно быть. Я не боюсь, что он захочет меня убить – это не страшно, страшно, если он начнёт меня ненавидеть, а потом будет винить себя за то, что чувствует это. По отношению к матери у меня не было таких чувств, но у Вани они будут – потому что он такой человек. Сочувствующий, сопереживающий, открытый эмоциям, испытывающий их, знающих их, и от этого он не может не страдать. Он уже настрадался со мной, ещё до того, как я убил мать – вся моя ситуация, моё патовое положение вызывали у него тяжесть, грусть, желание облегчить моё бремя.

Ваня слишком хороший – и это его плохая сторона. Он разрешает ей пользоваться, ничего не прося взамен, даже благодарности, но он не может ничего не терять, когда ведёт себя так. Мы все – конечны, нет в нас ничего, что было бы вечным, так и его «ресурсы» на меня закончились. Так и мои «ресурсы» закончились когда-то на мать.

— Я понимаю… — говорю и убеждаюсь, что Ваня слушает, — что это тяжело.

Ваня вскидывает голову, его губы крепко сжаты.

— Я рад, — говорит с придыханием, — что сейчас ты это понимаешь, но… тебе не стоит быть одному. — Отводит взгляд.

Я даже понимаю, что это значит.

— Я не убью себя, — отвечаю. — Не беспокойся.

— Да как?.. — Ваня смотрит на меня и замирает с вопросом и открытым ртом – будто вопрос так там и застрял. — Я, по-твоему, не вижу?.. Не догадываюсь? — Ваня хватает себя за плечи. — Я не хочу, чтобы мне позвонили через неделю и сказали, что ты… что… — Он шумно выдыхает. Шмыгает носом. Сдерживает слёзы, не плачет.

— Этого не случится. — Я опускаю глаза, смотрю на свои ноги, руки, которые, оказывается, впились в колени. — Я обещаю.

— Ты уже это обещал. — Это правда. — Обещал, но думал об этом.

— Разве… я не могу думать об этом? Пока я не делаю, всё в порядке.

Ваня неожиданно краснеет. Становится ещё более напряжённым, будто воздух в лёгких распирает его.

— Это не «в порядке»! — Он повышает голос. — В норме люди не думают, что хотят умереть, — он начинает говорить быстро, — то есть, они могут, но не постоянно, если постоянно, то это… это… — Он закрывает лицо руками и выпускает воздух через рот.

— Я знаю… что это ненормально. И меня… не назвать нормальным. Поэтому я думаю об этом. Но я не буду. Хочешь… буду писать тебе каждый день? Буду говорить, что всё… нормально, — насколько это вообще можно считать «нормальным», — что я… жив. И живу… И с психотерапевтом разговариваю… Что захочешь.

— Тогда останься, — говорит, — чем тебе это мешает?

Я не могу сказать «не мне, а тебе», потому что Ваня будет отрицать, что ему это мешает. Это я тоже знаю. Мы оказались в слишком схожей ситуации – настолько схожей, будто это проклятье, которое сначала наложили на меня, а потом я наложил на Ваню, только я даже не думал, что это произойдёт. Если бы знал изначально… если бы в момент нашего знакомства, я бы знал, что всё к этому приведёт, я бы не ответил ему. Лучше бы всё осталось на своих местах. Лучше бы мать осталась жива… лучше бы вместо неё был я.

— Лев… Тебя бесполезно переубеждать?

— Да. Но я знаю, ты… не будешь меня держать.

— Почему?

Я смотрю в его глаза, в размазанную по ним печаль.