13. Эксплозивность (1/2)

Мать не утихает. Беснуется. Я продолжаю спать на полу. Утром начинаю кашлять. Нос заложен. Прибавляю пару градусов на кондиционере. Больничный не беру – на него нет времени, и брать ради такой мелочи не стоит. Но концентрация внимания уменьшается. Становится тяжело следить за матерью и за собой одновременно. На её закидоны у меня просто не хватает сил. И это бесит. Я говорю ей отстать, но она не слушает. Продолжает выёживаться и проявлять какую-то силу духа, которой у неё не было уже сто лет. У меня постоянно напряжено лицо, я постоянно повышаю голос, я постоянно дёргаюсь и жду, когда опять придётся дёрнуться, чтобы она оставила меня в покое на несколько минут. Я тру лицо и дышу. После душа снова потею и это выводит сильнее. В чём тогда смысл? Зачем я это делаю?

Мать трогает, и я взрываюсь:

— Ты тупая? Я же сказал, сказал уже дохрена раз, ты глухая?! — ору на неё.

Мать в шоке. Раскрыла свои выпученные глаза до такого состояния, что, кажется, они выпадут. Прямо в серые мешки под ними.

— Не трогай меня. У тебя на это права нет, только… — чуть не говорю про Ваню. Воздерживаюсь. Смотрю на неё и злюсь.

Она складывает руки на груди.

— Извини? — лопочет. — Я не хотела, я же ничего… — опускает стыдливо глаза. — Я так по тебе скучаю, — говорит она, — когда ты уходишь… я ничего не могу сделать. Я жду и жду, а тебя до вечера нет…

— У меня работа, — объясняю ей, — ты забыла, что на тебе кредит висит? Ипотека на эту тупую квартиру? Я вообще могу с этим не помогать, и сама разбирайся как хочешь. Тебе это надо?

Мать мотает головой.

— Тогда не жалуйся, у меня и так ни на что – ни на что, понимаешь? – нет времени, из-за тебя. Оно всё на тебя уходит, только представь. У меня ничего, вообще ничего из-за тебя. Даже на Ваню… — говорю. Как есть. — Поэтому не мешай, — заканчиваю и одеваюсь.

При Ване стараюсь вести себя как обычно, но не получается. Бодрюсь перед ним, улыбаюсь, но даже я понимаю, что выходит ужасно. Что он видит. Видит и поэтому спрашивает. Я вру, что матери стало хуже – хуже, как это становилось обычно. О себе ничего не говорю. Посмотреть на него не могу. Жмусь как мать. Кусаю губы изнутри и туплю взгляд. Ваня всё понимает и не лезет. В поезде я только ложусь на его плечо и засыпаю. Он прикладывает свою голову и гладит меня по волосам.

На работе лезут мысли о матери. Я путаюсь. Во всём и везде: в документах, инструкциях, лабиринтах. Только и остаётся что пытаться успокоиться и дышать. Но это не помогает.

Домой возвращаюсь раздражённый, всё кидаю на пороге. Пуговицы на рубашке бесят, поэтому я расстёгиваю только пару у горла и снимаю её через верх. Иду в душ. Там поливаю себя из лейки холодной водой и бью кулаком о кафель. Пытаюсь понять, как же мне успокоиться. Как взять себя в руки. Как завтра не быть таким. Как не сходить с ума от всего этого. Я роняю лейку и продолжаю бить кафель. Костяшки начинают болеть, но я не останавливаюсь. Жмурю глаза и бью. Представляю, как бью мать. И от этого почему-то злюсь больше. Крепче стискиваю пальцы и бью сильнее. Удар приходится на воображаемое лицо. Из носа идёт кровь. Синяя кожа краснеет. Она в непонятках смотрит на меня и говорит: «Лёвонька». Я беру её за волосы и бью по щеке. Она умоляет меня, а я бью и бью, пытаюсь не слышать её. Она уже не похожа на себя, всё лицо опухло, а я продолжаю, от этого мне становится капельку легче. Я глубоко вдыхаю и долго выдыхаю. Голова начинает кружиться. Из-за насморка воздуха недостаточно. Я отпускаю её, она валится на пол, а глаза… не знаю, какие у неё могут быть глаза.

Прижимаюсь к кафелю боком и трогаю руку. Болит. Саднит. Я смотрю на неё. Костяшки содраны. Кровоточат.

Это всё несерьёзно. Как говорил Ваня. Это несерьёзно.

Я кладу руки на предплечья и растираю себя. Стало холодно.

Когда выхожу из ванной, понимаю, что потратил лишнее время. Что сегодня лягу спать позже. Что всё это я затянул сам.

Сил нет. Понимания происходящего тоже нет.

За ужином мать не лезет. Только поглядывает, но ничего не говорит – даже по имени не зовёт. И мне хорошо. Я снова ложусь спать на полу. К жёсткости уже привык, но что-то не даёт спать. Что-то вызывает дискомфорт. И когда я думаю об этом, я слышу, как мать сползает с дивана.

— Спи давай, — говорю ей, плотнее закутываясь.

Она не отвечает. Слышу, как она идёт, ступает по линолеуму и, когда откидываю одеяло, вижу, как она стоит надо мной. Стоит, смотрит сверху вниз, лицо всё такое непонятное, непривычное, потом переступает через меня и садится, её халат шуршит. Я не успеваю среагировать, а её лицо уже напротив моего, а её дыхание упирается мне точно в губы.

Я отталкиваю её до того, как что-то происходит. Но слишком сильно. Она ударяется о стенку. Я не понимаю, что мне нужно делать, проверять, как она, или орать за то, что должно было произойти.

Она что-то мычит, говорит: «Больно», и трёт рукой затылок.

Это помогает мне определиться:

— Ты совсем того? — говорю. — С ума сошла?! Даже не думай подходить ко мне. — Я вскакиваю, забираю одеяло, подушку, вспоминаю о телефоне – и его, и ухожу в ванную.

Там запираюсь на замок.

Меня всего трясёт. Она же хотела поцеловать меня? Прямо в губы?

Сумасшедшая. Она совсем того. Окончательно.

Дрожащими руками я включаю фонарик на телефоне. Ищу тряпку и протираю ванну. Я не могу успокоиться. Ни тогда, когда проверяю, сухо ли, ни тогда, когда ложу одеяло и устраиваюсь внутри. Становится холодно. Я заворачиваюсь. Переваливаюсь набок, но глаза сомкнуть не могу. Понимаю, что не выключил фонарик на телефоне, а оставил я его на раковине. Выбираюсь, кладу на край ванной, снова закутываюсь и отключаю его. Погружаюсь в кромешную тьму, но даже она не помогает.

Больная. Ненормальная.

У меня дрожат глаза и губы. Я не засну.

Сегодня я точно не засну.

Всю ночь меня било ознобом. Я проваливался в сон и выныривал из него. Я не понимал, сколько времени прошло, и смотрел в телефон. Проходило не больше получаса. Иногда я просто забывал закрывать глаза и таращился в край ванной. Кажется, я привык к темноте и различал его. Различал всё, до чего дотягивался слабый свет из-под двери. Я думал о ней и о том, что она сделала. О таком мне никто не говорил. Никто не предупреждал, что до такого может дойти. Что она станет такой. Это ведь ненормально? Даже для того состояния, в котором находится она? Это всё неправильно. Неестественно…

Я не сплю. Из ванной выхожу утром, когда звенит мобильный. Первым делом захожу в комнату. Проверяю её. Она лежит на том месте, куда упала вчера. Я замираю. Так и стою.

Неужто ударилась сильно и умерла?

Не верю. Но и не подхожу, чтобы проверить. Страшно. Вдруг она сейчас проснётся и налетит на меня?

Что делать? Я смотрю на телефон в руке. И первым делом думаю, что надо позвонить Ване. Он, наверняка, знает, что делать. Да… только откуда бы ему знать, что делать с сумасшедшими родственниками? Это я хочу, чтобы он знал, это я хочу на него положиться и перекинуть на него ответственность, а так делать нельзя. Я кидаю телефон на диван и медленно подхожу к ней. Ноги и руки дрожат, я опускаюсь рядом с телом, прикладываю руку к лицу. Колебание воздуха касается пальцев.

Я вздыхаю с облегчением. Просто спит. Но я проверяю, не ушиблась ли она. Приподнимаю голову, трогаю сквозь запутанные волосы. Ощущаю только кожу, никакой запёкшейся крови, и опять вздыхаю. Слегка ударилась. Как хорошо.

Я держу её голову, а она открывает глаза. Моргает и смотрит на меня.

— Лёвонька, — сухо говорит она. — Лёвонька, — кладёт свою руку на моё лицо: щёку, потом подбородок. — Извини меня… я не знаю, что на меня нашло… я не хотела.

— И ты извини, — говорю, — я перебрал. Не ожидал… испугался. Хорошо, что ты не ударилась… В плане, не разбила себе ничего. Вставать будешь?

Она кивает. Я помогаю ей сесть. Она склоняет голову и жмёт руки к ногам.

— Я не знаю, честно, — повторяет она.

— Я всё понял, — хочу подняться, но она кладёт ладонь на моё плечо, стискивает, а потом обвивается вокруг руки.

— Я просто… просто так скучаю по ним… Почему они меня оставили? Сначала папа, потом Лев… — отец умер до моего рождения, дед тоже умер рано – я его не застал, на лет так семь. Бабка ничего по этому поводу не говорила, кроме того, что у него было слабое сердце – возможно, это стало причиной. — Я не хочу, чтобы ты оставлял меня, — говорит, ноет. Ноет в плане плачет. Я уже давно не видел, как она плачет. — Я хочу, чтобы ты был со мной, как раньше, как был всегда. Ты же не оставишь меня? Я не хочу снова быть одна… это так тяжело. — Я хочу достать свою руку, но мать впивается сильнее. Я напрягаю брови. — Я не смогу одна. Я не хочу.

— Я понял тебя, — говорю и кладу руку на её плечо. — Отпусти, мне надо собираться.

— Не уходи! Останься со мной. Почему ты не можешь этого сделать?

— Я говорил, у меня работа. И сегодня тоже работа. Шесть дней в неделю – работа. Когда ты это запомнишь?

— Найди другую! — кричит она, голос срывается. — Не надо работать так много… я хочу, чтобы ты был со мной. Не уходи, пожалуйста. — Она трётся мокрым лицом о моё плечо, сопливо вздыхает и вжимается сильнее.

— Где я тебе найду другую, чтобы мне платили столько, чтобы я с твоими долгами разбирался? — повышаю голос, потому что кажется, она опять ничего не слышит.

— Где-нибудь! Пожалуйста, ну пожалуйста, не уходи, пожалуйста. Я не хочу быть одна.

— Отстань, — говорю и пытаюсь её отпихнуть. Боюсь снова ударить её, поэтому прикладываю недостаточно сил.

Костяшки правой руки ноют. У меня начинают дрожать руки. Опять становится жарко. Я покрываюсь пóтом. Особенно это ощущается на лбу. Я злюсь.

— Прекрати! Не ной. Думаешь, тебе одной тут плохо?! Ты хоть думала, чем ради тебя жертвую я? Хотя бы раз подумала, что у меня жизни нет? Что я подыхаю от этого образа жизни? Что я всё это ненавижу? — стискиваю зубы, а мать – меня.

— Прости, прости, — говорит, — я буду думать, честно! Только останься. Пожалуйста.

— Я тебе всё сказал!