9. Он смотрит грустно (2/2)

— А там была?

— Что? — удивляется он и плескает кофе. Смотрит вниз, на стол, на капли, потом опять на меня. — Мы точно одно аниме смотрели? — Он смеётся. — Там же такая музыка эпичная, сейчас включу, ты чего, офигеть, не думал, что её можно не заметить.

Он включает.

— Эта звучала, когда Колоссальный титан появился, помнишь?

Я слушаю, но не помню. Там действительно что-то звучало?

— Блин, не думал, что это возможно, — говорит Ваня. — Или это я столько трындел, что ты не услышал? — Он снова смеётся. — Как тебе?

— Как-то… торжественно.

— А у меня в голове только «эпичная», потому что она такая… вот прям такая эпатажная. — Ваня заминается, не может подобрать слово, думает, отставляет кружку и прикладывает пальцы к подбородку. — Какая же она ещё… несравненная? — криво улыбается. — Не знаю, как описать, но, короче, она такая вот. Но мне, честно, другая нравится. Я включу? — Киваю. — Сейчас найду, так, не она, нет, там было «спасибо АТ». Сейчас. — Он тыкает в экран и листает. — Вот, нашёл.

Включает. В отличие от первой она тихая, не такая «эпичная», но Ваня наслаждается ей заметно больше, перебирает пальцами, попадает в звучащие ноты. Создаётся впечатление, будто он играет на воздухе. Но без фанатизма. И чем музыка интенсивнее, тем он более включён, это видно по его сосредоточенному лицу. Музыка становится громче. Движения его рук изменяются, теперь они мелко разрезают воздух.

— Вот сейчас, — говорит он и музыка меняется, а он поднимает голову, будто проникается ей, будто она входит в него, а он чувствует её как что-то материальное и весомое. Потом его отпускает, потому что музыка снова звучит по-другому. — Каждый раз до мурашек. — Он задирает рукав рубашки, волоски на руке стоят, кожа гусиная. — Умеет человек музыку писать, — улыбается он и выключает телефон.

— Он тебе нравится?

— Нравится. Очень даже. Я-то, на самом деле, композиторов мало знаю, запоминаю лишь тех, кто выделяется, типа Пенкин, Хаяши, Ёшихиро, больше и не знаю, получается. — Он наклоняет голову и доедает пирожное. — Очень вкусно, — говорит.

Теперь я знаю, что ему нравится и это, но этого всё равно мало.

— Ты чего? Загрустил? — спрашивает Ваня.

— Когда я шёл к тебе, я задумался, что… о тебе… на самом деле я почти ничего не знаю. Что ты любишь, что ненавидишь. Я даже не знаю, какая еда тебе нравится. Подумал, что я идиот, который даже ничего не пытается узнать.

— Вот это ты загнул, ты не идиот, просто у тебя в голове совсем другие мысли, тем более – после сегодня, разве ты не узнал что-то новое?

— Узнал, но… вдруг я понял неправильно?

— А ты спроси, я отвечу. Пока что ты всё делаешь правильно.

Я вспоминаю цветочный у метро.

— Тебе нравятся цветы? — спрашиваю.

— Я не умею за ними ухаживать, поэтому у меня ничего нет, — говорит он.

— Я о том, что… если бы я купил тебе букет, тебе бы понравилось?

Ваня открывает рот, потом прикрывается руками, будто собирается чихнуть.

— Не знаю, — говорит он. — Мне парни ещё цветов не дарили. Девушки тоже не дарили, но речь же о парнях, да? Так что… это внезапный вопрос, и ответа у меня нет. — Он убирает руки и берёт кружку. Брови напрягаются, но он улыбается. — Я бы его, конечно, принял, — говорит. — Наверное, мне бы было приятно. Цветы же – это знак внимания? Я был бы рад. Но ты меня обрадуешь и своим появлением, это тоже знак внимания. И вот ты сладкое купил – и это тоже о внимании. Пока что ты всё верно делаешь, мне придраться не к чему.

— Значит, тебе всё нравится?

— Нравится, — говорит и отпивает. Звучит довольно.

Почему мне тогда сложно представить, что так может быть со мной? Что от моего присутствия может быть хорошо? Что… ему это нравится?

— Вот смотрю на тебя, — говорит, — и откормить хочется…

— Чтобы я вес набрал?

— Ага. Мне кажется, лишним не будет. — Он кладёт руку на мой живот, обжигает прикосновением. — Смотри, проваливается. Жесть какая. Ты на работе ешь?

— Да. Но не всегда получается.

— Жесть, должно всегда получаться. У тебя самого проблем со здоровьем нет?

Это самое удивительное.

— Нет.

— Тогда, наверное, особо в это лезть не надо, но мне это покоя не даёт. — Он запускает пальцы в свои волосы – путается в завитках. — А у тебя… ко мне претензий нет? — спрашивает.

Такое ощущение, что это происходит опять.

— Разве ты не спрашивал подобное раньше?

— Ну да, — соглашается Ваня. — Просто думаю, не тороплю ли я события. Это тоже связано с девушкой… Не с этой, которая предпочла за розовым стеклом остаться, а с другой. Мы с ней недолго встречались. Она сказала, что я тороплю события… не чувствую темп, вот и… что мне ещё остаётся? Вот и спрашиваю тебя. Вдруг ты не хочешь такой стремительности. Пока она не сказала, я не думал, что как-то спешу, думал, раз мы нравимся друг другу, то чего тянуть? Можно сразу перейти к… сладкому. А оно вот как – кому-то это слишком.

— Я не знаю, — говорю, — как оно сейчас. Мне кажется, я отстал от жизни, поэтому мне не кажется, что ты спешишь. Может, это нормально? Но, я согласен с тем, что ты сказал, если это нравится, то какое дело?

— Ты понимаешь! Вот, а эта дама считала, что, если всё так быстро будет развиваться, то всё быстро и загнётся. Я с этим вообще не согласен. Я уверен, что можно поддерживать нужный уровень, если двое будут стараться. Ну и говорить будут вовремя.

В этом есть своя правда. Я киваю. Допиваю кофе. Ваня берёт пончик и ест его. С аппетитом и наслаждением. Он действительно получает удовольствие чуть ли не от всего. Вот что значит, когда в твоей жизни нет проблем. Нет таких проблем, как у меня. Я ему завидую, такой бы жизнью я хотел жить: быть с друзьями, куда-то с ними ходить, что-то делать, и не думать о том, что дома ждёт высасывающий силы труп. Я не хочу возвращаться. Хочу остаться с Ваней. На день, два, три, неделю, месяц. Если бы я попросил, мне кажется, он бы разрешил остаться. Но я не могу. Надо вернуться. Вернуться обратно в свою жизнь, которая, кажется, была предначертана с самого начала.

Но, если подумать, как говорил Ваня, было ли что-то хорошее? Иногда мать, конечно, злилась, ругала, но так же она следила за мной, когда я болел, готовила всякое, чинила одежду, тратила деньги на моё обеспечение. Работала, когда могла, ради меня. Это всё началось после того, как я поступил в университет и съехал в общежитие. Сначала я не обращал внимание на перепады её настроения, это казалось нормальным, «она – женщина, а женщины все такие», но это были первые предупредительные выстрелы. Но я не понимал, что они значат, и всё постепенно становилось хуже. Всегда ли она была такой? Или что-то случилось?

Наверное, случилось, раньше же всё было хорошо.

Я прикладываю руку ко лбу. Снова давит.

— Болит? — спрашивает Ваня. — У меня есть таблетки. Дать что-нибудь?

— Нет, спасибо. Просто… задумался.

— О маме?

Угадал.

— Ты просто таким поделился, вот я и подумал, что, наверное, тебя это беспокоит. Но я не думаю, что ты убьёшь её или причинишь ей вред. Просто ты очень устал от всего этого. Было бы хорошо, если бы ты мог отдохнуть от неё. — Желательно навсегда. — Её, правда, в больницу не положить?

— Если бы ей это помогало и она не сходила с ума, я бы её там оставил. Но там всё только хуже. Не понимаю, почему. Там врачи, таблетки, за ней следят, но она хочет, чтобы с ней был только я. Со мной она… тихая. Не бунтует. Не истерит.

— Да, это тяжело, — говорит. — Вот бы найти какой-то способ, чтобы она могла и без тебя. У тебя всё-таки своя жизнь, и ей она не должна ограничиваться.

Вот именно, не должна, но вся она крутится вокруг неё. Даже, когда мы занимались сексом, я подумал о ней… А я… я не этого хотел. Я хотел быть с Ваней. В груди что-то вспыхивает.

Я чувствую желание коснуться его и кладу руку на его колено, тянусь лицом и целую. Вот так вот хорошо. Вот так и должно быть. Ваня обнимает меня, тянет к себе. И я отдаюсь этому.

Совсем не хочу уходить, но собираюсь. Ваня возвращает мне рубашку, сам одевается для выхода. Говорит, что проводит. Хотя бы до метро. Я соглашаюсь. Перед выходом снова целуемся, потому что около метро будет много людей и сделать это на улице мы не сможем. Я не только чувствую желание Вани, я сам его испытываю.

Я могу что-то испытывать и хотеть – это всё реально и возможно для меня.

Доходим до метро тихо. Ваня спрашивает, не нужна ли моей матери газета. Она ни о чём не просила, но я решаю купить, вдруг у неё появится это желание завтра. Прощаемся, но уходить никто не хочет. Я стою на месте, Ваня никуда не двигается. Улыбается, как бы намекая: «Мы тут надолго». И я хочу этого долго. Так сильно, что готов прирасти корнями сквозь асфальт. Если бы всё только могло быть так…

Ваня трогает за руку и говорит неуверенно: «Пока», уходит первым и оглядывается. Смотрит… смотрит так, как смотрит на моё тело. Грустно. С жалостью. Я поднимаю руку, машу ему. Не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Не хочу никуда возвращаться. Хочу остаться здесь навсегда. Но, когда Ваня теряется среди людей, я ухожу.

Другого выхода всё равно нет. Другой реальности для меня тоже нет.

Возвращаюсь. Мать смотрит телек. Сидит с открытым ртом и наблюдает. Её глаза бездвижны. Сама она окаменела, наклонившись вперёд. Газету я кидаю на стенку, сам переодеваюсь. Толкаю мать, и она замечает меня. Тянет своё: «Лёвонька», и обнимает, обдаёт холодом и запахом гороха.

— Ты курил? — спрашивает.

— Да.

— Так пахнет, — говорит она и вдыхает. — Прямо ностальгия. Ты так похож на него, — снова об отце. — Растёшь и всё больше походишь… Гены – сильная штука, правда?

Без понятия. Не хочу об этом говорить. Надоело это выслушивать. Каждый раз одно и то же.

Я скидываю её руки с себя и говорю, что можно идти есть. Сам есть не хочу. Кормлю её, потом даю мороженое. Она ещё не скоро доест этот килограмм, но лучше, чем покупать каждый раз стаканчики. Она не особо радуется, ковыряется, говорит, что хочет мягкое. Я ставлю ненадолго в микроволновку. Вроде бы получается то, что ей надо. Она шкрябает верхушку, потом облизывает ложку. Говорит, что вкусно, и тянет улыбку.

Хочу завтра, чтобы поскорее убраться отсюда.