7. «Если ты со мной» (2/2)

— Лёвонька, — тянет, — сколько времени?

— Почти половина седьмого.

— Ну зачем так рано? Можно же ещё поспать…

— Вечера, — говорю, — уже весь день прошёл.

— И я это так долго спала? — делает вид, будто удивляется. Она уже давно к этому привыкла. — А я-то думала, так странно, что я слышала твой голос… и ещё чей-то… К нам кто-то приходил?

Значит, она была в сознании. Просто лежала с закрытыми глазами. Типичная картина.

— Да, друг заходил.

— Надо было встать, поприветствовать его, — говорит и тянет ко мне руки, обдаёт запахом горохового супа, — я хотела, правда, но не получилось.

Я опускаюсь к ней. Она меня обнимает. Не так, как Ваня. Холодно и безлико. От её прикосновений я ничего не чувствую. Наверное, она тоже ничего не чувствует.

Веду её в туалет, потом в ванну. Чищу зубы, умываю. Отвожу на кухню. Она видит бургеры, улыбается.

— Это вы приготовили? Какие молодцы!

— Будешь? — спрашиваю и усаживаю её.

— Конечно! Наверное, такая вкуснятина. Тут всё есть, и мясо, и овощи – это же так здорово!

В отличие от меня, современная культура её совсем обошла стороной. Не уверен, что она знает о бургерах, роллах и всяких прочих прибаутах.

— А как есть? — спрашивает она.

— Берёшь руками и кусаешь, как бутерброд.

— Как бутерброд! Да, это действительно выглядит как бутерброд.

Она берёт бургер, зажимает пальцами и сильно наклоняет голову. Откусывает немного. Наверное, для неё это слишком, но она не жалуется. Откусывает по чуть-чуть, вроде бы жуёт и глотает. Осиливает половину, потом говорит, что наелась.

Хоть что-то.

Отвожу её в комнату. Отдаю новую газету. Она рассыпается в благодарностях и снова тянет руки. В этот раз я её игнорирую, предлагаю включить телевизор, но она отказывается. Говорит, что будет читать. Я её оставляю, сам ухожу на кухню.

Вдогонку вспоминаю, что не отдал Ване деньги.

Отдам завтра. Завтра мы снова увидимся. Он… приготовит кофе? Он будет ждать денег? Мы продолжим смотреть «Клинок»? Мы… будем говорить?

В груди что-то колышется. Я жду завтра? Похоже на то. Наверное, это и значит скучать. Скучать ведь это о том, что ты хочешь увидеть, встретиться? Если так, то я, получается, скучаю.

Смотрю на бургеры и беру один. Ем всё так же с аппетитом. В этот раз пробую не пихать в себя, а стараюсь прожевать и почувствовать вкус. И он есть – в мясе, сыре, помидорах, салате, булочках, я даже ощущаю их текстуру, разбираю, что есть что, не путаю мясо и помидоры, не свожу всё к одному – к цели насытить себя и не дать себе умереть от голода.

Почему-то я чувствую себя тяжело.

***

На платформе Ваня налетает на меня со спины. Прижимается, обнимает. Говорит: «Оха». Потом спрашивает, не было ли это слишком. Это не было слишком.

— Я, — говорю и сглатываю. Это всё так же непросто. — Я, наверное… скучал по тебе, — делюсь глупым наблюдением.

Ваня удивляется – немного раскрывает глаза и рот. Потом поджимает нижнюю губу и прижимает пальцы к подбородку.

— Ты не повторяешь за мной? — спрашивает.

— Нет, — отвечаю.

— Что-то успело за ночь поменяться?

Выстраивает предположения. Не верит?

Я бы и сам себе верить не стал.

— Просто подумал вчера, что опять хочу увидеть тебя.

Ваня чуть поднимает плечи и улыбается. Убирает руку и заводит волосы за ухо.

— Мне приятно, — говорит. — То есть ты немного в себе разобрался?

— Да, похоже на то.

Чем больше времени я провожу с Ваней, тем больше я задаюсь вопросами, о которых раньше даже не задумывался.

Приходит поезд. Мы садимся.

Из сумки я достаю кошелёк и протягиваю полторы тысячи Ване.

Он смотрит и хлопает глазами.

— Мало? — спрашиваю. — Могу добавить, — лезу в кошелёк.

Ваня трясёт передо мной руками.

— Нет-нет, я просто забыл. Не понял, к чему ты тут деньги достаёшь. — Он прикладывает пальцы ко лбу. — Я даже не посчитал, сколько получилось. Кажется, этого много.

— Возьми. — Протягиваю ему деньги. — Всё-таки ты сделал часть моей работы. Мне кажется, я должен больше. За бургеры…

— Бургеры – это чисто моя инициатива, тебе за неё платить не надо. — Ваня берёт деньги. — Ты, получается, у нас наликом рассчитываешься?

Он складывает купюры и кладёт их в верхний карман рюкзака.

— Да.

— Но карты у тебя есть?

— Одна.

— Зарплатная?

— Нет, для оплаты счетов, зарплату на руки выдают.

— О, по-чёрному? — улыбается Ваня и подталкивает плечом. — Главное, чтобы тебя не накололи.

— В этом плане всё хорошо, — говорю. — Тебе такое интересно?

— Ну да, раз спрашиваю. Хочешь о чём-то другом поговорить?

— Не знаю. Меня всё устраивает.

Устраивает всё, что выбирает Ваня.

— Всё, да? — задумывается он, прижимая к себе рюкзак. — То есть нет чего-то любимого или ненавистного?

— Наверное, — пожимаю плечами.

Он не улыбается, не меняется в лице. Смотрит в окно напротив.

— Что-то… не так? — спрашиваю.

— Да грустно это, — вздыхает он и немного съезжает с сидения. — Я понимаю, что это твоя жизнь, наверное, ты сам её выбрал, наверное, был готов к такому. Я бы, наверное, не смог, — он делает глубокий вдох, — не смог бы столько взвалить на себя, следить за матерью и столько работать. Столько, что даже элементарно не хватало бы времени посидеть в интернете, не говоря о том, что при таком графике даже встретиться ни с кем нельзя. — Он трёт ладонью под глазом. Его голос теряется, то становится громче, то тише, то он перебивает движение поезда, то поезд перекрывает его. — То есть я думаю, что это реально тяжело, и не понимаю, как ты держишься. Но вот мы говорим, обсуждаем что-то, и я понимаю, что, наверное, тебе ещё тяжелее, чем я себе представляю. Что это то, с чем ты, наверное, борешься. С тем, что тебе… ну, по сути, с тем, с чем тебе надо выживать. — Он сжимает губы. — Мне грустно от того, что… есть так мало вещей, которых ты хочешь. Ты всегда говоришь, что ты не против, разрешаешь мне всякое делать, но вот как ты сам это ощущаешь, ты не скажешь. — Он трёт глаза. — Извини, размазался тут. — Ваня открывает карман рюкзака и достаёт сухие салфетки. Вынимает одну и высмаркивается.

Это из-за меня? Из-за того, что ему «грустно» за меня? За… мою жизнь?

До его появления я даже не думал, что могу пожалеть себя за такой образ жизни. До этих его слов я не думал, что такое моё существование – это грустно. До того, как я увидел его – всего его, я ничего не думал о себе и своей жизни. А оно вот так вот выглядит со стороны.

Я чувствую, что мне надо что-то сказать – трудноразличимое, оно рвётся из меня. Как-то ответить ему, но я абсолютно не представляю что.

Да, это моя жизнь, моё существование. Я так привык. Я не думаю, что могу что-то изменить. Да и вообще – в моих ли это силах?

От шипения и скрипа поезда в ушах звон.

Я не понимаю, что я должен делать, что должен сказать, как мне надо себя повести. Я ничего не понимаю.

Опускаю голову. Смотрю на свои стёртые ладони. Они давно огрубели от физической работы. Так от заботы о матери огрубел я. Вот что со мной произошло.

Вспоминаю, что думал вчера, что сказал сегодня. Даже если этого мало, в итоге появились вещи, которых я хочу, и я могу сказать о них. Мне нужно сказать ему:

— Я… думал вчера, что… — вздыхаю. Такое говорить я не привык. — Думал, что, как же, — Ваня смотрит на меня, а на лице эта его неописуемая напряжённая эмоция, не могу выдержать её и отвожу глаза, — я хотел увидеть тебя. Думал, приготовишь ли… ты… мне кофе. Думал, будем ли мы… смотреть аниме. Я ждал этого. Я хотел этого. И до сих пор хочу… Наверное, для тебя это… совсем мало. Но я… я не как ты. Ты же это видишь? Я не могу быть как ты. Хочу, но не могу… поэтому я так мало, — я начинаю путаться в словах. Кладу руку на лоб. Мысли совсем не идут. Чувствую себя бревном – неспособным думать куском плоти. — Поэтому я хочу так мало. Не как ты. Но… — вздыхаю, а дышать тяжело. — Я действительно не против… всего того, что ты предлагаешь. Так… у меня есть… хоть что-то. Что-то помимо матери.

Я смотрю на Ваню. Вижу слёзы на его глазах и, кажется, понимаю, почему он такой. Потому что я такой… моё существование такое. Я не как он.

Ваня тянется ко мне. Заключает в объятия. Я чувствую, как бьётся его сердце. В ушах – его влажное дыхание.

Его руки так хватаются за меня, будто не имеют право отпускать. Так хватается за меня мать. Но, когда это делает она, я лишь чувствую, как она хочет потянуть меня за собой. Когда это делает Ваня, мне кажется, что он пытается вытянуть меня.

Я поднимаю руки и кладу их на его спину. Он шмыгает носом прямо под ухом. Крепче стискивает меня. Хватается за рубашку, а потом утыкается лбом в плечо.

— Мне так жалко, — говорит он, — что всё вот так. Но я, в смысле я не говорю, что ты должен хотеть большего или чего-то такого, нет, я имею в виду, что… я хочу для тебя лучшего – чтобы ты хотел для себя лучшего, чтобы ты знал, как оно тебе, как ты хочешь, что тебе нравится, а что не нравится, что мне стоит делать в отношении тебя, а чего лучше не делать.

Я прижимаюсь к нему.

— Я хочу… — говорю. — Чтобы ты был со мной. Я хочу быть с тобой. Если бы это было возможно, я бы хотел, чтобы не было матери…

Ваня двигает своей головой вверх-вниз – кивает. Я уверен, он понимает меня. Понимает правильно. Ведь он меня жалеет, он за меня грустит. Наверное, это и было на его лице – эта его напряжённая эмоция – это грусть.

— Я буду с тобой, — говорит и гладит по спине, — если что, обращайся. Я… могу всегда тебя выслушать. Если это в моих силах, постараюсь помочь.

Его волосы прижимаются к моей щеке. С ним мне хорошо, так хорошо, как, кажется, никогда не было с матерью. Я закрываю глаза. Так мы сидим, вцепившись друг в друга, несколько станций, потом я опускаю руки. Ваня чувствует моё движение и тоже отпускает. Смотрит на меня, легонько улыбается. Потом ахает и лезет в рюкзак, достаёт синий термос.

— Если бы ты не сказал, я бы забыл, — отдаёт его мне. — Было бы отстойно, если бы я приехал на пары, начал разбираться и увидел два термоса. Жесть какая. Хорошо, что ты сказал.

Я беру термос, убираю его в сумку.

— Спасибо, — говорю и чувствую в себе эту благодарность – она разливает каким-то едва ощутимым теплом в грудной клетке. Так оно и должно быть?

Ваня пододвигается ко мне и шепчет на ухо:

— Я хочу взять тебя за руку. Можно рюкзаком прикрыться.

Потом отодвигается и смотрит на меня, ждёт моей реакции. Я киваю. Ваня пристраивается близко, прижимается бедром и коленом ко мне и кладёт руку, прикрываясь рюкзаком. Я мешкаю секунду, которую трачу на обзор вагона: людей ещё не так много, никто не смотрит на нас, кто-то спит, кто-то сидит в телефоне или читает книгу. Опускаю руку и беру ладонь Вани, он переплетает пальцы и крепко сжимает меня. Намекает, что не отпустит. Что будет со мной.