3. Мотив (1/2)

Единственное, что изменилось с появлением Вани, – это то, что дни стали насыщенными. Будто в них появился какой-то смысл. Какая-то цель. Какие они, я не знаю, просто чувствую, будто мы куда-то движемся. Его улыбка стала ярче, у меня стала меньше болеть голова, хотя мой быт не изменился кардинально. В отношении матери – он не изменился вообще. Как заведённый я встаю в пять утра, привожу себя в порядок, привожу в порядок её. Сравнивая её с Ваней, я понимаю, что, сколько бы я ни старался, я не могу придать ей человеческий вид. Это заставляет опускать руки, думать, что всё тщетно и бессмысленно, я выхаживаю мертвеца, который никогда не станет человеком. Единственное её отличие от трупа в том, что она не разлагается.

Если бы она умерла, насколько проще стала бы моя жизнь?

От этой мысли я не мог заснуть. Лежал на спине, смотрел в тёмный потолок и думал, сколько будут стоить её похороны. Наверное, совсем немного по сравнению с тем, что я трачу на неё сейчас. Трачу, как сказал Ваня, своё здоровье. Это не работа, это всё она. Всегда она.

Я дышал глубоко, пытаясь успокоиться, но мне это не помогало. Помогало только то, как я представлял, что сажусь сверху на её спящее тело, кладу руки на её шею и медленно их сжимаю.

Нет, сжимаю быстро, так крепко, как только могу, чтобы она задохнулась во сне, не проронив ни звука, чтобы никто этого не слышал, никто ничего не сделал. Под окнами гудела сигнализация машины. Я поворачивал голову, смотрел на её лицо и думал, что я буду чувствовать, когда буду душить её? Наверное, я буду чувствовать её пульс, твёрдость горла и мягкость кожи. Я бы мог ей что-то сломать, если бы надавил слишком сильно? Наверное, останутся синяки. Синяки будут в форме пальцев? Наверное, да. И эта картина – длинные лиловые следы на её серой коже, – захватывала воображение. Я перевернулся, поднял руку и положил ладонь на её шею. Слегка сжал. Тёплая, живая, пульсирующая. А может быть мёртвой и бездвижной.

Эти мысли преследовали утром, когда я расчёсывал её волосы, собирая их в хвост и оголяя шею. Когда она ела и глотала, когда ритмично сокращалось её горло. Но они испарялись, когда я оказывался на платформе, потому что рядом со мной был Ваня. Он их отгонял одним своим присутствием, чётко произнесённым «Привет» и радостным видом. Общаясь с ним, я действительно переключался – и это было хорошо. Я забывал о том, что встаю ни свет ни заря, что проживаю один и тот же день на повторе бесконечное количество раз, забывал, что есть работа, которая изнуряет и потрошит без применения физической силы. Я просто выпадал из этой реальности и оказывался в другой, где есть лишь я и он, стук колёс и голос диктора, который оглашает станции метро. Даже окружавшие нас люди не беспокоили своим присутствием, мы говорили и говорили, чаще это делал Ваня, потому что такой у него характер, но я не чувствовал, что устаю от этого. Мне нравилось. И сериал смотреть мне нравилось, хоть я и не испытывал того восторга, с которым к нему относился Ваня: я не понимаю, что такого в этой рисовке, музыке, персонажах, повествовании – будто это всё далеко от меня, но, видя, как радуется Ваня, я думал, что, наверное, в этом что-то есть. Кроме радости, Ваня показывал и другое – он плакал. Прямо на виду у всех. Говорил, что грустно, сопереживает героям, что, на самом деле, это всё очень тяжело и несправедливо. Этого я тоже не понимал. Он говорил, что, если объяснит, это будет спойлер. Мне надо самому увидеть.

Сегодня мы тоже встречаемся. Ваня говорит, что осталась одна серия до конца первого сезона, потом он обещал, что покажет смешной «видос», который меня обязательно развеселит. Мы садимся, устраиваемся поудобнее – откидываемся на спинки и принимаемся за просмотр.

Последняя серия оставляет вопросы. Как и предыдущие до неё. Вроде бы ответы находятся, но на каждый ответ возникает несколько вопросов.

— Ну как тебе? Хочется продолжить?

— Я не против, — говорю и трогаю наушник в ухе, по привычке хочу снять.

— О’кей. Тогда я тебе тот видос сейчас покажу. Вчера пересматривал, ржал как конь, — Ваня быстро тыкает в экран телефона, — скинул знакомому, а он написал «кринж», — смеётся. — Ну, юмореска у всех разная, я его не осуждаю. И себя за такие вкусы тоже. Ещё бы париться из-за того, что тебе нравится.

Я даже не знаю, о чём первым спросить, про «кринж» или «юмореску».

— Наверное, я совсем в этом не разбираюсь, — говорю, — насчёт этих двух слов…

Ваня меня мигом понимает.

— Кринж – это стыдоба, юмореска буквально то же, что и юмор. Хотя я уверен, истинное значение другое, но, знаешь, в интернете у всего может появиться другое значение и с этим просто придётся смириться. Я, правда, удивлён, что ты столько всего не знаешь. Ты, получается, вообще в интернете не сидишь?

— Да, некогда. Я телефон ношу, только чтобы звонки принимать. И в рабочем чате новости смотреть.

— Офигеть, конечно. Не скажу, что ты многое упускаешь, но… я не могу, например, свою жизнь без интернета представить, — он уже давно ничего не строчит, кажется, нужное нашёл, — там же всё: и друзья, и знакомые, и приколы, и новости – ну, буквально вся жизнь перетекла туда. А тебя там нет, это удивительно. Ты, получается, и за новостями не следишь?

— Нет.

— Вроде бы и хорошо, а в то же время… хотя кто я такой, чтобы осуждать чужой стиль жизни, значит, раз ты так живёшь, так надо.

Мне не нравится эта фраза, может, я бы хотел жить по-другому, просто не могу.

Ваня поднимает телефон и включает видео.

Юмора я не улавливаю, но Ваня чистосердечно смеётся, иногда даже слишком громко, потом извиняется.

— Ну как тебе? — спрашивает.

— Нормально, — отвечаю. — Наверное, юмор – это не моё.

— Может, мы просто пока не нашли то, что тебе понравится. А такое, я уверен, обязательно будет.

Он уверен. Это удивляет. Как он может быть таким? Что его заставляет быть таким? Ради кого он такой?

— Слушай, у меня такой вопрос. Это будет странно, точно будет, но… как ты относишься к геям? Или би? Лучше би.

— Би – это те, кто по парням и девушкам?

— Ага.

— А как к ним надо относиться? — Ваня смотрит на меня разинув рот.

— Ну, — он понижает голос, потом опускает глаза, — кто-то ненавидит, кто-то избегает, кто-то просто смотрит косо и осуждает. Вот… какой ты из них?

— Да никакой. Мне без разницы, кто с кем. Меня же это не касается.

Ваня поджимает губы.

— А если бы касалось?

— В смысле?

— Ну… ты реально не понимаешь? — Он сводит брови. Выглядит так, будто нашкодил. Так смотрит мать, когда я говорю ей есть, а она не может поднять ложку. — Такие вопросы, особенно из уст парня, звучат странно. Сразу подозрения вызывают. — Он улыбается, но не ярко.

— Похоже, я реально не понимаю.

Ваня поднимает плечи, сжимает губы, напрягает руки. Потом подтягивается ко мне и говорит на ухо:

— Ты мне нравишься. В этом смысле.

Не могу обработать его слова. Нравлюсь в каком смысле? Наверное, он бы не стал со мной говорить, если бы я ему не нравился, не стал бы тратить на меня время и что-то показывать. Так какой здесь смысл?

Я смотрю на него. Свожу брови.

— Вау, выглядишь так, будто хочешь врезать мне.

— Нет, — тут же выдыхаю я, — не хочу. Просто не понимаю, о каком смысле идёт речь.

Этому Ваня удивляется так сильно, каким я его ещё не видел. Он снова приближается к моему уху.

— О романтическом. Когда два парня встречаются, целуются и всё такое прочее.

Теперь доходит.

Кажется, я непроходимый тормоз.

— То есть, — говорю, а он отодвигается на расстояние, — ты меня в таком плане рассматриваешь?

— Хотел бы рассматривать, да. — Он чешет висок. — Если ты не против… если бы ты хотел этого, было бы здорово. Но, если ты не хочешь, я пойму, это всё-таки… стрёмно. Да, это стрёмно. И многие считают, что это неправильно. Я их понимаю, но и себя я тоже понимаю. Вот такой вот я, понимаешь? Если мне нравится человек, я скажу ему об этом.

Теперь понимаю, такая была его цель? Отношения? Со мной? Кажется странным, не выбор парня как таковой, а выбор меня. Разве я привлекательный? Разве во мне что-то есть? Разве у меня есть что-то?

Странный, непонятный выбор.

Я тру локоть, смотрю себе под ноги, вижу чужую обувь: чистые туфли, замызганные кроссовки, чёрные кеды.

— Ты можешь не отвечать сразу, — говорит, — я понимаю, обрушился тут как снег на голову, такое не решишь за пять секунд. Но, если что, я не против продолжать общаться. Даже без этого. Я пойму. Мне нравится с тобой, так спокойно, умиротворяюще, я бы сказал. Кажется, с тобой я могу быть собой и ничего не скрывать.

Я не вижу в этом ничего странного или стрёмного, и мне не кажется, что размышления об этом могут занять много времени.

— Я не против, — говорю, — если тебе этого хочется.

— Э, не шутишь? Ты хорошо подумал?

Думаю, что подумал хорошо. Киваю.

Ваня сияет. Сдавливает губы и пристально смотрит на меня.

— Вот так вот просто? — спрашивает. — Тебя ничего не смущает?

— Нет.

Он закрывает лицо руками, будто собирается чихнуть. Смотрит то на меня, то на свои ноги.

— Хорошо, — говорит тихо. — Хорошо…

— Но – есть один вопрос, — говорю, Ваня тут же поднимает глаза, — я же на работе постоянно, если не на работе, то с матерью. Тебя самого это устраивает?

— У нас есть свидания в метро, — он убирает руки и улыбается, говорит тихо, но я его разбираю за движением поезда. — Если это возможно, я бы мог приходить к тебе. В воскресенье. Помогать по дому. С матерью помогать, если я вообще могу чем-то помочь. А когда бы оставались наедине? Ну, можно что-нибудь придумать. Ты бы мог на час выйти погулять, например? С ней бы ничего за час не стало бы, верно? Или это… ну, слишком?

Час – это не так много. Час для себя в свой выходной. Почему я не могу себе это позволить? Я не обязан быть с ней постоянно. Он прав. Он смотрит трезво. Это я… погряз в этом и не могу выбраться. А он – как бы эгоистично это ни звучало, – повод для меня пересмотреть своё место в этой жизни. Жизни с матерью.

Почему я не могу быть с кем-то другим? Могу. И у меня есть шанс это исправить.

— Это звучит отлично, — говорю я, а Ваня приободряется, глаза у него блестят, — я думаю, мы можем так делать. Наверное, можно даже на два часа… она всё равно ничего не сделает.

— Класс, класс, — Ваня широко улыбается, а потом кладёт свою руку на мою, кажется, он этого не замечает, — тогда обменяемся телефонами? Ну, чтобы я мог списаться с тобой? Спросить, можно ли прийти? Ну и вообще договориться.

Я киваю и достаю свой телефон.

— Ты лучше звони, я не обращаю внимание на сообщения. А звонок всегда услышу.

— Хорошо.

Я диктую Ване номер, он вбивает его и звонит мне. Я сохраняю. Первый контакт за долгое время.

***

Я возвращаюсь домой, кажется, на работу ушло не так много сил. Когда включаю свет в комнате, вижу мать, сидящую на диване, она смотрит на телевизор, но он выключен.

— Тебе включить? — спрашиваю.

— Лёвонька, а где ты был? — Она тянет ко мне руки.

Я переодеваюсь.

— Там же, где и всегда. На работе.

— Какой ты у меня умница, — говорит тихо, тише Вани в метро. — А что у нас на ужин?

Она спрашивает об этом?

Я кошусь на неё. Вот это странно.

— Я взял плов, оливье и крабовый салат.

— Оливье! — говорит. — Но сейчас ведь, — она хихикает, — не Новый год, почему?

— Оливье готовят в любое время года. Сама встанешь? — Подхожу к ней.

Она всё так же тянет руки. Наклоняюсь, она обнимает за шею – касается холодными пальцами, я, придерживая её за талию, поднимаю и ставлю на ноги. Веду на кухню. Усаживаю за стол. Приношу пакет из прихожки и всё расставляю. Мать в нетерпении: ёрзает, сама открывает контейнеры, я говорю, что плов разогрею. Даю ей вилку, она её берёт и сама ест салат.

Я останавливаюсь.

Ест с аппетитом и желанием. Это тоже странно. Утром она себя так не вела. Нет, вроде бы пробовала сама поднимать ложку, но дальше этого не ушла.

— Что-то случилось? — спрашиваю, когда наваливаю плов в тарелки.

— А что-то должно было случиться? — отвечает.

— Мне откуда знать? — Пихаю тарелку в микроволновку и включаю. — Ладно, неважно.

Наверное, это на один вечер. Завтра всё будет как прежде. Такое уже было, ей становилось лучше, а потом опять хуже. И это хуже всегда было тяжелее прошлого. Это просто звонок.

На середине порции она говорит, что наелась. Она съела почти всё оливье, так что неудивительно.

Сама она, конечно, не моется, но раздевается полностью без моих указаний. Это странно, потому что кажется непривычным, чужеродным, потусторонним.

Я обливаю её водой.

Утром вставать не так тяжело, голова не болит, собой я занимаюсь налегке, но с матерью всё так же тяжело, но она действует без моих слов, сама пробует встать, направиться к ванне, сходить в туалет, сама открывает рот и наклоняет голову над раковиной, сама проходит на кухню и садится. Ждёт. Сама съедает половину порции, а потом говорит, что устала, я её докармливаю. Перед выходом она говорит:

— Лёвонька, а купишь мне… купишь мне газету? — Она прижимает руки к груди.

— Что? — Я даже переспрашиваю, хотя всё расслышал.

— Газету. Читать хочу. Давно не читала. Хоть узнаю, что там в мире…

— Я могу, но… когда я выхожу, всё закрыто, когда возвращаюсь, уже закрыто. Только в воскресенье.

Она опускает руки и голову.