Глава 7. 18:15 (1/2)
Этот вечер был тускло-палевый, -
Для меня был огненный он.
Этим вечером, как пожелали Вы,
Мы вошли в театр «Унион».
С. Парнок.
Гарри взмахнул палочкой. Земля перед ним вздыбилась, треснула и вскоре из-под ее завалов выглянули разложившиеся останки рук. Трупный запах едва ударил по носу. Парень отступил назад, палочка уверенно прочертила линию, аккуратно стряхивая остатки почвы с почерневших тел.
В какой-то степени болезненно осознавать, насколько эта жизнь отличалась от привычной современности. Например, Гарри не раз строил догадки о том, почему до сих пор никто не обеспокоился пропажей Гловеров, но, немного познакомившись с местной политикой, понял: пропажа людей — дело постоянное. Незаконные поселенцы мелькали тут и там, кто-то бежал из США, кто-то бежал в США. В конце концов отслеживать маршруты перестали. Маггловский мир находился в не самом устойчивом состоянии. А магический?
Тело взмыло в воздух, немного накренилось, опасно покачнувшись.
С магическим Гловеры не контактировали. И тут перед Гарри расцветал простор для воображения. В нужде изучить уединенное семейство просмотрел склянки воспоминаний, перечитал письма, отсортировал их по датам и даже завел конспект. Облазил дом, перевернул все книги в библиотеке, изучил растения, сжег растения и пробрался в теплицу. Чувствуя себя неудачной пародией то ли на археолога, то ли на криминалиста, попытался воссоздать картину жизни.
Старушка изредка переписывалась с подругами. Описывала красоту единения с природой во всех ее проявлениях от подснежника до кусачей орхидеи. Делилась переживаниями о родственниках во Франции, жаловалась на скуку и… одиночество. В гости никого не приглашала, а на все приглашения отвечала отказом.
Странное поведение поначалу озадачивало Гарри. Парень так погрузился в ее письма, что однажды удивился, поняв, что наступил на игрушку.
Он забыл о Дике.
Пошел собирать информацию по новой, но… Если не обращать внимания на детские вещи и игрушки, можно было представить, что мальчишку выдумали. Гарри не нашел ни единой колдографии, даже малейшего портрета. О внуке миссис Гловер не упоминала, во флаконах хранились воспоминания о молодости дамы. В школе Дик не учился, второй волшебной палочки под половицами не завалялось, никаких учебников в библиотеке или исписанных пергаментов — ничего, что говорило бы, что Ричард Гловер — волшебник.
Тело мальчика опустилось на носилки. Гарри развернулся и, не торопясь, двинулся к недавно присмотренной опушке — широкой, укрытой разросшимися деревьями.
Выводы напрашивались неутешительные, приносящие с собой затхлый запах воющего дома, где отрубленные головы эльфов висели в качестве украшений самопочитанию, а на гобелене черным ожогом значилось имя Мариуса Блэка.
Взгляд Гарри невольно наполнился сочувствием к скрюченному мертвому телу.
Дик Гловер был сквибом, и его бабушка не смогла закрыть глаза на столь не презентабельный факт. Можно ли радоваться, что та так прекрасно скрывала нежелательного ребенка в собственном доме, превратив его в тюрьму, одинокую и дикую, что теперь Гарри мог с легкостью прикрываться именем Дика?
Парень радости не чувствовал. Горькая вина расползалась по грудной клетке, стоило вспомнить, что цветы на могилку будут носить миссис Гловер, а мальчик окончательно перестанет существовать. Его тело он сожжет и спрячет глубоко в лесу, займет место среди живых, может, даже прославит имя, но… Факт преступления, к сожалению, от того не изменится.
Совесть щекотала ладони, но Гарри крепко держал древко палочки, произнося заклинание. Огонь вспыхнул. Дым чернилами заклубился на фоне серого неба, защипал легкие, въелся в глаза выбором, осознанным, однако не менее пугающим.
Выдавать себя за другого человека — непростая задача, учитывая множество мелких и крупных деталей, требующих немедленного разрешения. Гарри уже отследил компанию убийц в Уайтхорсе, стирая следы подмены отовсюду, куда мог добраться. Теперь стоял перед пепелищем, сжигая бабушку и внука, стремясь подогнать историю под себя. Он кропотливо переписывал имя Ричарда под удобный ему лад.
Внутри что-то с треском ломалось.
Гарри вспомнился лохматый человек, с безумием уверяющий, что убил Риддлов. Прекрасная история подмены и внушения, ничем не уступающая истории Гарри. Том исключил себя из уравнения так просто, что хотелось смеяться, понимая, насколько на самом деле они отражали друг друга. Превратность ли это судьбы или роковая случайность — Поттер и Риддл — связанные, сплетенные, не могли пройти мимо и жить собственными жизнями. Том в прошлом, Гарри в настоящем. Обоих связывало будущее. Только одно пророчество, скованное хрустальным шаром, заменилось знанием прошедшего через бега по лесу Дино человека.
Парень наклонил голову, прикидывая, стоило ли усилить огонь. Сколько требовалось для кремации? Хотелось закончить быстрее…
Впрочем, отличия все же были. По крайней мере, Гарри не собирался убивать ребенка.
«Для многих сама идея детской психопатии кажется немыслимой», — всплыло в памяти. «Однако мы знаем, что некоторые признаки этого расстройства проявляются в самом раннем возрасте. Людям просто неудобно называть детей психопатами — они ссылаются на этику, на проблемы с ”лейбелизацией” несовершеннолетних. Но расстройство не возникает из ниоткуда. Оно видно с самого начала».
Опираясь на этот отрывок из когда-то прочитанной книги, Гарри пришел на консультацию. Ему нужно было понять, как укротить зарождающегося монстра, чтобы вместо гениального чудовища получился гениальный — пусть и странный — волшебник.
Тот ужас, что накрыл его тогда, заставил пересмотреть страх Тома перед докторами.
— Это врожденное моральное помешательство, — уверенно произнес мужчина в строгом костюме, накрытом белым халатом, — Немецкий психиатр Кох еще в 1891 году доказал: такие дети рождаются с «дефектом души».
Он сделал паузу, изучая Гарри взглядом, затем продолжил:
— Также отвезите его к доктору Леблану в неврологическую клинику. Пусть сделают энцефалограмму, вдруг это опухоль лобных долей. Хотя… — он нахмурился, — если мальчик так хитер, вряд ли.
Врач пододвинул к Гарри листовку и указал пальцем на адрес, напечатанный мелким шрифтом.
— В Онтарио есть заведение с трудовой терапией. Там применяют гипноз и гидротерапию. После вернитесь на консультацию с подопечным.
Внезапно его голос понизился. Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— А у него есть судороги или лунатизм? — доктор замолчал, затем добавил, тщательно подбирая слова. — Проявляет ли Том… гомосексуальные наклонности? Если это так… Между нами… я бы предложил стерилизацию. Но сейчас Канада отходит от евгенических законов, так что не стоит спешить с выбором последнего, опять же…
Еще одна стена современности, о которую пришлось больно удариться, чтобы понять — простым путем пройти не получится. Стоит ему заикнуться о «странностях» Тома, как специалисты решат предпринять такие меры, что отправка трудного подростка в лагерь, сопровождаемая гидротерапией с молитвой, покажется простым развлечением.
Поэтому полз теперь через пески планов, выстраивал репутацию, прогнозировал, подчищал следы, молясь не найти что-то новое, что перевернуло бы все в очередной раз. Эти драккловы планы менялись каждый день. Гарри дико устал и мечтал, чтобы ближайший месяц прошел стабильно.
Прах неровными тропами плавно собирался в погребальную урну, оседал на фарфоровом дне. Рядом стояла урна поменьше, уже запечатанная разрисованной острым узором крышкой.
Если Том вообще был психопатом. Синдром Киминса, Аспергера или что там еще, может вообще ничего и не было — просто неудачная жизнь. Ясность? Ясность? Гарри ничего не знал. Страх за выбор, хрупкий, как снег под ногами, царапал губы, выговаривающие заклинание. Плечи сутулились то ли от тяжести предстоящего, то ли от бремени решений, взваленных на спину. И даже вся их продуманность не гарантировала результата.
Гарри усмехнулся и опустил в яму урну.
Продуманность зиждилась на предположениях. В некоторых случаях убить — единственный надежный выбор.
«Неприемлемо» — кривились губы.
И он шел дальше, вспоминая себя в четырнадцать. Бежал в министерство, к гробовщику — «Да. Бабушка умерла. Да, Ричард Гловер» — а в голове крутились даты арестов Жнецов. Из одного отдела в другой, из курса на курс. Связи, люди, мелкая помощь, капризы Эйдис, зубрежка в три часа ночи — Гарри терялся в мешанине образов. Гнался за «общим благом», как за сбежавшей девушкой. Одержимый, готовый вводить кофе внутривенно, выписывал статьи в научные журналы: «Слоговая структура «Сек-тум-сем-пра» подобрана для резонанса с 4-й гармоникой, с хаотично...», хаотично менял партнеров с легкостью куртизанки. Сверкал в вспышках заклинаний, оказавшись неподалеку от «секретного» рейда, капал кровью на ладошки годовалой девочки, ревущей под грохот обваливающихся стен.
Два года жизни пронесутся над головой той вьюгой, которая встретила у поваленного божеством дерева, а пока он сжимал в руках перо. Капля чернил упала на пергамент — не лучшее начало, — и думал, как сообщить «двоюродной сестре» и «тетушке» о смерти бабушки.
«Дорогая Юфимия! С прискорбием сообщаю…»
***
29 декабря 1940 года. Лондон.
Узкий коридор пах щелочью. Как и лестница вниз, как и большой зал, где толпилась кучка детей, прижавшаяся к окнам. Над ними стояли две женщины с лицами, словно вырезанными из старой бумаги. Их тощие потрескавшиеся пальцы сжимали плечи неудачливых воспитанников. Небо стремительно темнело.
Никто так и не заметил, как, тихо прикрыв дверь, на улицу аккуратно вышел мальчик.
Его потрепанные сапоги быстро перебирали каменную кладку дороги, постепенно разгоняясь и переходя на бег. В кармане звенели монеты. Он потратил их на поездку до Чаринг-Кросс. Автобус, сердито пыхтя, остановился у станции метро, выпуская на морозный, казавшийся густым воздух. Подросток огляделся и припустил вниз по улице. Еще требовалось вернуться обратно, пока воспитательницы не заметили исчезновения.
Декабрь сковывал лужи между булыжниками, превращая их в грязное стекло. Война висела в воздухе: плакаты с призывами экономить уголь, заклеенные крест-накрест окна, вонь дешевого керосина из переносных печек.
Раздался тихий треск, заставивший его остановиться и недовольно опустить взгляд на закопченный тротуар. Бледная желтоватая пуговица отлетела под неразобранные обломки погоревшего здания. Мальчик поджал губы и наклонился. После всего случившегося, он не мог позволить себе разбрасываться пуговицами, сколько бы пенни те не стоили.
Куртка распахнулась у горла. Замерзший, он тихо шмыгнул покрасневшим носом, желая согреться в теплом пабе. Особенном пабе.
Тонкая сеточка облупившейся краски расползлась от резкого стука двери о стену. Из помещения в яркой голубой мантии вывалился старик с крючковатым носом, бормочущий гадости о Томе и его вкусах. Телятина, к сожалению, выдалась недостаточно мягкой.
Мальчик юркнул в паб, успокоил шаг и, обойдя шумную компанию гоблинов, направился к выходу в маленький двор, со всех сторон окруженный стенами. Здесь не было ничего, кроме мусорного бака, притаившегося в углу. На ходу достал палочку, белую, невероятно теплую, и тихо постучал по кирпичу.
Арка открыла присыпанную снегом улицу, украшенную к рождеству. Огни витрины ярко мерцали, тут и там взрывались хлопушки, звучала какофония звуков на разные лады, все дышало в моменте праздника. Мягкая улыбка мальчика стала искреннее. Танцующие у витрины сладости вспорхнули вверх, уносясь в сторону, чуть не задев макушку темных волос. Он отпрыгнул и тяжело вздохнул. Даже здесь приходилось лавировать между толпой и их покупками.
Мадам Малкин встретила румянцем на пухлых щеках и посмеивающимся прищуром карих глаз.
— Мистер Риддл! Мальчик мой! — она всплеснула руками. — Где же твоя шапка? В такой мороз очень просто простудиться.
— Погода замечательная, мадам, — вежливо ответил Том и развернулся к пустому постаменту. — Но вы правы, я бы хотел купить что-то потеплее.
Женщина довольно хмыкнула, и в ее руках ожила мерная лета.
— Тогда скорее становись. Что бы ты хотел?
— Мне нужна зимняя школьная мантия. Я так вытянулся, что сам не заметил, как предыдущая стала мала, — подросток послушно расправил руки, позволяя ленте делать замеры.
— Ты и еще подрастешь, — мадам Малкин покачала головой, что-то прикидывая в уме. — К следующей зиме рукава станут совсем коротки, но надбавку я, конечно…
Стоя у двери паба, Том медлил. Еще мгновение и минуты спокойствия, секунды праздника придется обменять на гул чужих голосов, натянутые улыбки и взгляды, полные нервного ожидания.
Стрелка часов показывала 18:10.
Дверь со скрипом распахнулась. Темнота улицы на мгновение ослепила. Он сделал шаг, возвращаясь в мир, где был абсолютно чужим. Впрочем, Том отвечал миру тем же.
Воздух, минуту назад наполненный запахом жареного мяса и смехом из паба, вдруг застыл. Вдали проехала машина, ее гул растворился в переулках, только холодный ветер гонял по дороге брошенный кем-то пакет, да где-то звякнула бутылка.
Подросток свернул за угол, когда в воздухе завибрировал странный воющий звук.
Прямо перед ним, в темный закоулок с неба упала связка зажигательных бомб.
За две секунды тут и там взорвались две дюжины. Ярко полыхая, они перекинули огонь на стену и стремительно угасли, превращаясь в ослепительно белые точки.
Том отступил. Развернулся, стремясь возвратиться к Дырявому котлу, но в здание в паре метров с пустым шелестом влетела бомба.
Осколки разлетелись в стороны, один разрезал край рукава. Во всех направлениях, разделенный на сотни голосов, раздавался оглушительный грохот. Огонь распалялся, перекидывался на дома… то, что от них осталось. Вздымал языки пламени на сотни футов — или так казалось...
Том не понимал.
Люди неслись по направлению к метро, сбивались с ног, падали, но подросток отчаянно хотел вернуться в паб, дорогу к которому безобразно перекрыла обвалившаяся горящая стена здания.
— Что стоишь, беги!
Его кто-то вздернул и потащил по плавящейся дороге. Том увидел, как зажигательная бомба размером с бутылку пива пробила крышу дома напротив. Через три секунды окна выбило взрывной волной. Через десять — из подъезда выкатился человек, объятый пламенем. Он бежал, кричал, бился о мостовую, пока не рухнул, обугленный, в сугроб. Снег вокруг зашипел. Впереди рухнул фасад церкви, каменные ангелы падали с высоты, разбиваясь о тротуар в пыль.
Том бежал. Несся к бомбоубежищу, прижимая к груди сверток с мантией. Внутри неверяще расцветал вопрос — это происходило с ним?
Стекло в витрине аптеки треснуло паутиной. Он побежал, спотыкаясь о тротуарную плитку, вывернутую наизнанку. Где-то кричала женщина. Долгий вопль оборвался хрустом падающих балок. Том засмеялся. Смех вышел болезненным, как сдавленный стон.
Лондон походил на раненого зверя: перекошенные крепежные балки на окнах, мешки с песком у дверей, сирены воздушной тревоги, воющие, как голодные призраки.
Очередной взрыв пришелся слишком близко. Подростка откинуло к стене, из окон которой вырывалось наружу пламя. Он встал, покачнулся. Голова кружилась то ли от гари, то ли от удара, но ноги понесли дальше, пока тело не сковал страх. Том услышал хруст и поднял взгляд. Вонь горелого мяса, хрипящий вой, пузырящаяся на тротуаре кровь — все отошло на дальний план.
Стена падала прямо на него.
— Не смотри.
Голос прозвучал тише шелеста пепла. Чужие пальцы коснулись горячей кожи, медленно, почти ласково, поворачивая его лицо. Они были ледяными.
— Не смотри.
Том не мог закрыть глаза. Не смел. В уголках стали скапливаться слезы. Взгляд метался от одного обломка к другому, ожидая почувствовать, как мир схлопнется.
— Смотри на меня.
И Том посмотрел.
Яркое пламя словно потухло от черноты мантии человека, закрывшего собой все небо над его головой. Сзади раздавался грохот, но подросток вглядывался в яркие зеленые глаза, совершенно невозможные, широко распахнутые, с черными ресницами и маленькой родинкой у переносицы. Мужчина стоял так близко к нему, что его мятный запах проник в сознание, скрадывая едкость дыма. Или дыма уже не было?
Где-то позади гремел обвал, но Том больше не слышал ничего, кроме собственного сердца, бьющегося в такт тихому шепоту:
— Только на меня.
Осторожно, мужчина обхватил его затылок ладонью и надавил, прижимая лицо к плечу. Мир перевернулся, сжался в точку и выплюнул его снова, целостного, с все еще прижавшемся к нему человеком.
Или это был Том?
Это вообще было?
Он огляделся потерянным ребенком. Вдалеке раздавались взрывы, небо светилось красным, устилалось черным от бесчисленных столбов дыма, но перед переулком, знакомым до отвращения, стоял он один.
Том провел ладонью по лицу. В ушах еще гудело, в висках стучало, будто кто-то бил молотком по наковальне прямо внутри черепа, а пальцы, сжимавшие сверток с мантией, онемели от напряжения. Он медленно разжал их, проверил: ткань цела, не обгорела. Хорошо. Это было хорошо.
Тело вздрогнуло, отзываясь на раздавшийся вдалеке взрыв, накренилось вперед, заставив сжаться. О, теперь он понимал и замершие взгляды воспитательниц, и панические спуски в подвал приюта, и заклеенные окна, казавшиеся ранее чем-то нелепым. Только вот…
Он шагнул вперед, и тут же нога провалилась в ледяную воду. Том, не отрываясь, наблюдал, как холод проникал сквозь ботинок вместе с чувством, что сейчас заползало под ребра.
Как будто мир на секунду сдвинулся с привычной оси, показал ему щель, за которой скрывалось что-то еще, а потом захлопнулся, оставив его в непривычном недоумении.
Том выдохнул, увидел, как пар от дыхания растаял в воздухе, и зашагал к приюту.
Кто это был?
***
Мальчишка паниковал. Долговязый, как все подростки, не мог справиться с собственными конечностями, терялся средь толпы и, казалось, искренне не осознавал, что происходит. Испуганный цыпленок, сбежавший из курятника, отчаянно желающий в него вернуться.
Гарри перешел дорогу и остановился перед горящим зданием, когда подопечного контузило. Осмотрел темную голову, нащупал проступающую шишку и ухмыльнулся. Удачливый ребенок. Пришлось обхватить его челюсть пальцами, надавливая, чтобы та раскрылась, и аккуратно влить зелье. Бесцветное, оно липкими каплями скатилось по подбородку на край раскрытого воротника.
Гарри поднялся. Обошел горящее здание, проходя внутрь. Огонь прохладно покалывал кожу, облизывал, щекотал шею и уши. Странное ощущение, пусть и специфически приятное. Оно отвлекало от заклинания, плетение за плетением накладываемого на стену. К последнему взмаху Том зашевелился. Гарри поспешил выйти. Стена опасно затрещала, и оглушенный подросток замер перед ней испуганным зайцем.