XXIV (1/2)

Карета остановилась у подножия временно возведённого деревянного помоста, затянутого красным сукном. Гарри глубоко вздохнул и, придерживая на плечах тяжелый чёрный плащ, ступил на мостовую, покрытую слоем влажной соломы и разбросанными в спешке цветами, которые ещё не успела втоптать в грязь толпа.

Джон, следовавший за ним, выглядел сдержанно и серьезно — младший брат всегда умел держать лицо перед публикой, даже тогда, когда внутренне содрогался от напряжения. Ветер шевелил полы их плащей, доносил запах смолы, ладана и тлеющих факелов, выставленных по краям площади.

Хэл прошёл к возвышению, сопровождаемый молчаливыми стражами. Он почувствовал, как десятки глаз жадно впились в него — глаза подданных, ждущих справедливости, крови или просто зрелища. Он поднялся по ступеням и занял место в резном кресле, специально приготовленном для него на небольшом помосте, откуда открывался полный обзор на эшафот и собравшуюся толпу. Джон стал за спиной брата, справа.

Со своего места Гарри мог ясно видеть все лица, направленные на него. Ему вдруг стало тесно и жарко — слишком тяжело давило бремя ответственности, к которому он ещё не успел привыкнуть.

— Великолепная публика, — негромко протянул Джон, лениво оглядывая толпу. — Осталось только менестрелей добавить, и будет почти праздник.

Хэл полуобернулся и бросил на него взгляд.

— Это казнь, братец.

— Да, но посмотри, как народ оделся. — Младший брат усмехнулся, не отводя взгляда от площади. — Лондон всегда отличался вкусом к зрелищам. Даже к самым мрачным.

— Некоторые из них пришли ради справедливости.

— А некоторые — чтобы убедиться, что она не коснулась их лично. Ты же знаешь — в толпе всегда прячутся будущие заговорщики.

Хэл лишь кивнул в ответ и отвернулся, глядя на эшафот, рядом с которым уже готовились к предстоящему действу палачи и священники. Лезвие топора сверкало на солнце, отбрасывая в толпу холодные, острые блики.

Он медленно сжал пальцы на подлокотнике кресла и подумал: «Сегодня я король. Не завтра, не в день коронации, а здесь, сейчас, среди этих людей, которые будут судить меня по тому, чью голову поднимут над ними на пике».

А толпа гудела низко, давяще, с трепетом ожидания. Площадь, несмотря на размер, казалась тесной от тел, чёрных плащей, редких зонтов и плотных головных уборов, что скрывали лица — из страха быть узнанным или из суеверного желания остаться невидимыми для смерти. Где-то всхлипывал младенец, кто-то чихал, кто-то шептал молитвы.

У подножия эшафота появился глашатай в шёлковом пурпурном плаще с гербом короны. Его зычный голос заставил людей замолчать, а он поднял руку с пергаментом, украшенным королевской печатью.

— По воле Его Высочества, принца Гарри Монмута, регента и наследника трона, а также по решению суда Тайного совета и церкви, заговорщики, покушавшиеся на жизнь почившего государя нашего Генриха IV, признаны виновными и приговариваются к смерти через отсечение головы.

Толпа отреагировала, как живое существо — кто-то завопил: «Да здравствует король!», кто-то пронзительно свистнул, кто-то хрипло выкрикнул имя палача.

Женщина в поношенной серой накидке, напротив, отчаянно прижала руки к груди, будто хотела молитвой защититься от чужой гибели. Дряхлый старик возле неё что-то бормотал, хватаясь за четки, а девочка лет двенадцати заплакала, пряча лицо в складках материнского платья.

Под руки вывели первого осужденного. Он был бледен, но держал спину прямо, сжимая в руках потрёпанный молитвенник. Рыжий здоровенный детина у ограждения ближе к эшафоту глумливо присвистнул и поднял огромный кулак вверх:

— Смерть заговорщикам!

Его крик нестройно подхватили несколько голосов с разных концов площади. Немного левее вновь всхлипнула женщина, наклоняясь к жавшемуся у ног ребёнку и разворачивая его ближе к себе, словно пытаясь укрыть от зрелища:

— Милорд, пощадите…

Но голос её утонул в рёве толпы.

Хэл не отвечал, напряжённо рассматривая лица подданных так, будто ждал встретить взглядом знакомое лицо. Возможно, она не появится здесь — но его сердце почему-то болезненно сжалось в страхе, что всё будет иначе. Как же ему хотелось сейчас, чтобы её здесь не было! Если бы только можно было запереть её в королевской сокровищнице, спрятать, как самую драгоценную жемчужину, подальше от света, взглядов, чужих и своих…

— Барон Деверо, — громко и отчётливо зачитал глашатай, расправляя пергамент в руках, — по воле Его Высочества, принца Гарри Монмута, регента и наследника трона, и по решению суда Тайного совета и церкви, за содействие в заговоре против почившего государя нашего вы приговорены к смерти через обезглавливание. Да простит вас Бог.

К осужденному приблизился священник в чёрной сутане и зашептал что-то успокаивающее. Барон, глядя прямо перед собой невидящим взглядом, безмолвно перекрестился. Палач, широкоплечий человек в красном плаще с капюшоном, с холодным равнодушием проверил пальцем остроту топора, кивнул самому себе и снова застыл в ожидании знака глашатая. Потом взмахнул им.

Толпа жадно взвыла, словно раненный зверь, наслаждаясь жестоким зрелищем. И в этот момент Хэлу показалось, будто бы вся жизнь свелась теперь к одному взмаху лезвия над головой приговорённого.

Бракенбери, Лейтон, Харрингтон… Постепенно для регента все эти фамилии, весь процесс свелся в одно кровавое марево. В одну мысль, что все едины перед лицом смерти, что…

И вот — наступила та минута, когда к эшафоту направилась небольшая процессия: высокий мужчина в тюремной рубахе, с лицом, почти неузнаваемым от пережитого. Слева от него — женщина в чёрной вуали, прямая, как стрела. Справа — девушка в темно-синем плаще, с упрямо поднятым подбородком, несмотря на бледность. Мать. Дочь. Муж. Отец.