Часть 7 (1/2)
После тяжелого рабочего дня Джисон хочет лишь помыться, поесть и выспаться. Вся утренняя ситуация с Минхо не дает ему спокойно выполнять работу, не позволяет отвлечься от того, как сильно внутри него трепещут внутренности, когда губы Минхо касаются его собственных.
По закону подлости их двоих направляют в исследовательский центр для выявления признаков и поиска зацепок. Что один, что второй, идеально отыгрывают дурачков, плетут о том, что покинули здание со всеми и, подключив удаленно Сынмина, подчищают некоторые видеозаписи. Из всего, что они смогли осмотреть, они нашли лишь осколки самодельного взрывного устройства и кучу обломков.
На вопрос Минхо о существовании каких-либо помещений глава центра отвечает, что таких нет. Он врет нагло, и его лицо даже не румянится, но Джисон видит перед глазами искореженный череп, с которого сползла сгнившая кожа и мышечные ткани. Все это только подкрепляет его желание разобраться в происходящем и шатает веру в правительство еще сильнее.
Сейчас же, складывая свою пыльную форму, Джисон думает о том, что вся его жизнь в академии должна была сделать это еще в первый день, потому как прописка, что ему оформили старшие курсы, помнилась слишком отчетливо.
Джисон словно чувствует весь этот запах пыльных книг, сгнивших в мышеловках крыс и собственного пота. Он так отчаянно долбился в железную дверь замшелого подвала, так скреб ногтями, что там, он уверен, до сей поры остались кровавые полосы.
После той ночи люди не подходили к нему. И если бы не Этер и его импульсивность, которая привела их к Ками и ее соседке, Джисон так и провел бы долгие пять лет изгоем.
Он не мог знать, что именно стало поводом его сторониться: истерика в первую ночь, его статус проводника-нейтрализатора или его блестящий ум, что сделал его лучшим учеником академии. Но люди не любили его, они игнорировали и иногда жестоко шутили. Чего стоила разворошенная крыса в его постели, когда Этеру пришлось уехать домой на несколько дней. В тот вечер Джисон понял, что комендант их общежития, взрослый и образованный мужчина, что должен быть бесстрастным, принимал участие в глупой шутке.
Встряхнув головой, Джисон отгоняет жуткие воспоминания, снова рисуя образ яростного Минхо, что готов в одиночку свернуть шею каждому из-за одной лишь фразы от ничего не значащего мятежника.
Быть нужным превосходно. Быть влюбленным приятно, но когда взаимно — неоценимо.
Шлепая босыми ступнями по деревянному полу, Джисон улыбается блаженно. Он закинул полотенце на плечо, и то щекочет своим краем обнаженный торс. Домашние шорты шуршат от движений.
Опустив руку на дверную ручку, Джисон давит на нее и тянет на себя. Перед глазами открывается картина, от которой он тут же замирает, не найдя, что делать дальше.
У душевой кабины сидит Хенджин. Его темные волосы растрепаны и сбиты во влажные пряди, что прилипают к мокрому лицу. Его грудь, скрытая под бежевой рубашкой, пропитанной редкими каплями, часто и тяжело вздымается. Руки мечутся по телу, ладони скользят по щекам, утирая слезы, задерживаются на шее и опускаются на меланжевые штаны, что впитывают собранную влагу.
Рядом с ним, ровно напротив, сидит Чанбин. Он слишком близко, устроился между разведенных ног проводника. И вид его напуганный. Волосы растрепаны, брови сходятся в переносице, губы двигаются, произносят какие-то успокаивающие слова, которые ни Хенджин, ни Джисон не понимают.
Хенджин же смотрит на гостя глазами из-под опухших век. От рыданий его губы отекли и стали еще больше, нижние веки, которые он не переставая трет, распухли.
— Простите, — бормочет Джисон, тут же захлопывая дверь обратно.
Следующее, что он решает сделать, это спуститься вниз, чтобы найти кого-нибудь, кто расскажет о причине истерики Хенджина.
В гостиной нет никого, но в столовой сидит Бан Чан. Он, нахмурившись, листает что-то в планшете и даже не отвечает на приветствие Джисона. Но проводник не обижается. Не в первый раз люди игнорируют его. Становится лишь немножечко не по себе. Что-то творится этим вечером в резиденции, а что именно — он не знает.
В холодильнике Джисон находит суп из моллюсков. Он разогревает его и садится за стол на другой конец от Чана. И только когда Джисон случайно задевает коленом ножку стола и тот дрожит, Чан поднимает голову.
— Осторожнее, — просит он.
— Прости, — смущенно бормочет Джисон, перемешивая суп ложкой.
От вида Чана и его тона ему уже не так сильно хочется есть, но, сделав первый глоток, он чувствует, как аппетит к нему возвращается.
— Что случилось? — интересуется Джисон, рискнув.
— Ничего, — в той же манере, что и раньше, бросает Чан. Всем своим видом он показывает нежелание общаться.
— Да? Тогда почему Джин ревет в ванной на втором этаже?
— Иди и спроси у него сам. Или у Чонина, если он сможет говорить.
Джисон замолкает, его рука останавливается на полпути ко рту, пальцы крепче сжимает ложку. Еще вчера Чонин и Хенджин участвовали в патруле, сегодня их отправили на северные окраины, потому как на заброшенном складе нашли следы пребывания мятежных эсперов.
И в этот момент словно лампочка зажигается в его голове. Чонин не носится по резиденции, как делал это всегда, Чан показывает свое истинное отношение к проводникам, а Хенджин ревет в три ручья. У них произошел несчастный случай.
Этой мысли Джисону хватает, чтобы бросить наполовину пустую тарелку и рвануть в комнату к Чонину, перед этим бросив полный упрека взгляд на координатора, которого и не чешет это вовсе.
Двигаясь по тускло освещенному коридору, Джисон то и дело вспоминает тысячи таких взглядов. Он помнит каждый, что нес в себе презрение, страх и ненависть. Вместе с этим он крутит и мысль о том, каким же он был идиотом, слепо доверяя государственной системе и словам вышестоящих чинов, когда четвертую часть жизни провел в изоляции от общества, которое само и оттолкнуло его, когда все время своей учебы подвергался травле и ненависти. Глупец.
От той резкости, с которой он распахивает дверь в комнату координатора Чана и эспера Чонина, Джисон почти падает, зацепившись пальцами ноги за деревянный порожек. И если бы не Чонин, то Джисон обязательно присел бы, проматерился и, возможно, поплакал, успокаивая боль и проклиная свою неуклюжесть. Но глухой болезненный стон не позволяет ему сосредоточиться на пульсирующей боли в пальцах.
— Эй, — зовет он эспера, пока хромает к нему. — Чонин?
Ян лежит на незаправленной кровати, жмурит глаза и скулит. Его лицо бледное, оно светится под лучами потолочной люстры от проступивших капель холодного пота. Джисон видит, как крепко стиснуты его челюсти, как расширены ноздри. А потом опускает глаза и наблюдает перетянутую чем-то, что похоже на эластичный бинт, грудь. Крепко зафиксированная, она едва ли вздымается, и проводник почти ощущает ту боль, которую испытывает Чонин, когда пытается сделать вдох.
— Ох, что же с тобой случилось?
В ответ лишь тишина и сдавленные всхлипы. Джисону слишком непривычно видеть воплощение ветра, всегда подвижного Чонина таким: беспомощным, страдающим и хрипящим.
— Чонин, — снова зовет Джисон, и снова реакции не следует.
И тогда в его голову, что сегодня подверглась большому количеству мыслей и воспоминаний, приходит кое-что. Оно нашептывает и толкает к действию, сводит с ума, рисуя не самые лучшие последствия от бездействия.
Джисон ощущает себя на грани взрыва.
Он подходит слишком близко к опасной черте и все равно, игнорируя кричащий в отдалении сознания здравый смысл, приближается к нему, ослепленный желанием помочь, не слыша ничего, кроме безумного стука своего сердца и всхлипов. Нависнув над эспером, Джисон расставляет руки по обе стороны от его головы, стараясь свести движения на минимум, чтобы не причинить боли Чонину.
Еще один взгляд на бледную кожу, и Джисон целует его. Это не больше, чем целомудренное прикосновение губ. Утром Минхо открыл для него нечто более серьезное, сокровенное и интимное. И, вспоминая свой первый поцелуй, Джисон принимается двигать губами. Ощущения странные, эмоции переполняют. Его руки дрожат, а сердце колотится так сильно, что, когда Чонин шевелит губами в ответ, Джисон почти пугается. На вкус он как жар, остатки крови и нестерпимая боль.
Джисон отстраняется всего на несколько сантиметров, чтобы осмотреть эспера еще раз. Чонин больше не дергается и дышит спокойнее, но все еще тяжело. Его лицо не искажает боль, скорее там присутствует частичка успокоения.
Тогда Джисон целует еще раз, и Чонин, превозмогая муки, отвечает на поцелуй, но так робко, что Джисону хочется улыбнуться. Прогоняя веселье, он выдыхает часть своей энергии прямо тому в горло. Проводник словно слышит, как срастаются кости в груди Чонина, к которой он льнет, позволяя себя целовать и испивать блаженство.
Неистовый жар окутывает тело Джисона, мучительно обжигая губы и наполняя кровь странным теплом, что разрастается внутри. С трудом приоткрыв рот, он ощущает себя словно в жерле вулкана. Приходится приложить неимоверные усилия, чтобы отстраниться. И как только Джисон открывает глаза, он видит, как лежащий под ним Чонин с удивлением и страхом рассматривает его лицо.
Осознав всю опасность ситуации, эспер дергается, чтобы забраться задницей на подушку, не разрывая зрительного контакта с проводником. Он выглядит как напуганный цыпленочек, но Джисон рад, что тот больше не страдает, хоть и понимает, что перешел черту дозволенного, нарушил закон. А еще знает, что много не потребовалось бы времени, чтобы он забылся и сделал что-то, о чем сожалел бы очень долго.
— Что ты сделал? — лепечет Чонин, кончиками своих длинных пальцев касаясь все еще влажных губ.
— Избавил тебя от долгих недель страданий, — хмыкает Джисон.
Их переглядки прерывает звук открывающейся двери, и, обернувшись через плечо, Джисон замирает, сталкиваясь глазами с Минхо. Он сразу понимает, что стоит полуобнаженный на четвереньках на кровати Чонина, который жмется к углу, словно боится обжечься. Он боится, но того, кто вошел.
Минхо от компрометирующей ситуации, которую застает, роняет тарелку картофельного супа, но супер-быстрый Чонин ловит ее, расплескивая лишь немного.
— Что это значит?
— Совсем не то, что ты подумал, — хихикает Чонин, взволнованно поглядывая на Джисона, что успевает поменять свое положение, усевшись на матрас и сложив руки на бедрах.
— Пять минут назад ты дышать не мог, — хрипло говорит Минхо. — А теперь ты снова тот же надоедливый жук. А ты, — он переводит взгляд на Джисона. — Скажи, что я подумал не о том.
— Откуда мне знать, о чем ты подумал. Я не Феликс. — Джисон разводит руками и жмет плечами, издавая смешок, который только сильнее злит Минхо.
— Перестань, — шипит Минхо.
Чонин спешно говорит, что найдет Сынмина и Чанбина, и убегает, оставив после себя поток воздуха. Минхо подходит ближе. Он протягивает руки, обхватывает ими плечи Джисона и тянет того наверх, заставляет подняться. И в глазах его плещется обида.
— Я должен кое-что объяснить, — говорит Джисон, когда оказывается напротив глаз Минхо.
— Уж постарайся! — злостно рычит тот.
Джисон опускает ладошки на торс эспера и прикрывает глаза. Помутнение, вызванное поцелуем и переливом энергии, в его голове почти развеялось, поэтому теперь он может спокойно составлять предложения.
— Ты знаешь о законе для защиты проводников? — начинает он, глядя в омуты топленого шоколада напротив.
Минхо кивает.
— Я только что нарушил его. Впервые в своей жизни. Я даже не знал, что нужно делать, но как только начал, то все сразу же сделалось таким знакомым, будто я делал это сотню раз.
— Что ты хочешь сказать?
— В девятом пункте этого закона сказано, что проводникам запрещено вступать в интимную связь с эспером в целях исцеления. И это не просто так. Сейчас я почти потерял контроль, а это был лишь легкий поцелуй. И ты знаешь, что некоторые бывают слишком жадными.
— Я не понимаю твой бубнеж, — встряхивает его Минхо. — Ты поцеловал Чонина и теперь три его сломанных ребра срослись?
— Типа того.
— Но так нельзя! Не просто так эту практику запретили!
— Ее запретили из побуждений совести и в гуманных целях, — кивает Джисон, соглашаясь. — Но я не мог видеть его таким, Минхо. Это не навредило ни мне, ни ему.
— Ты своим ртом сказал, что почти потерял контроль.
— Но не потерял же! — пищит Джисон. Он так сильно не хочет разочаровывать Минхо, а еще сам не понимает, чем вызвано это желание. — Он бы неделями страдал. Как мы без него закончим начатое?
— Хочешь сказать, что сделал это из-за наших тайных делишек? Это смешно.
— Не веришь мне?
— Хочу верить, но это все так сомнительно, — прикрывает глаза Минхо.
И тогда Джисон решается доказать. Переубедить эспера. Нежно и как-то слишком любовно он касается лица Минхо. Будто он сотканная из облаков мечта. Кончиками пальцев он пробегает по мягкой коже эспера, обводит подбородок и останавливается большим на нижней губе, оттягивая ее. У Минхо дыхание останавливается, он дрожит телом, когда Джисон льнет обнаженной грудью к нему и закрывает глаза, легонько касаясь губами его губ. Этот поцелуй оставляет отпечаток его целебной энергии на губах Минхо. А еще зажигает странный блеск в глазах. Он опускается лбом на плечо Джисона, и проводник ощущает его дыхание на своей коже, чувствует легкий дурман, снова вспыхнувший внутри. Он сводит с ума.
Когда Минхо выпрямляется и приближается к его лицу снова, Джисон окончательно теряет всякую способность мыслить. Он позволяет его губам скользить по своим, издает отчаянный звук, который сигнализирует о том, что еще немного и он потеряет рассудок вовсе. Станет безвольным инструментом в руках эспера. Жар заражает кровь, разносит возбуждение по телу, толкает отдавать, сливать больше энергии в тело эспера.
Минхо скользит пальцами по голой коже спины, проводит пальцем вдоль позвоночника. Так, как делал это каждый раз. И Джисон наконец идентифицирует то чувство, которое он зарождает внутри этим жестом. Желание отдаться, позволить овладеть собой целиком и полностью. Джисон думает, что он заблудшая душа, которая принимает это касание указательного пальца к позвоночнику за маяк, на который надо идти. И он идет, прижимается телом к эсперу ближе, отдает свой рот, язык и себя во власть Минхо, позволяет забирать свою энергию и вспыхивает от такого тесного телесного контакта.
— Стой, — просит Минхо, оторвавшись за воздухом, но Джисон его не слышит. Он чувствует лишь потребность отдавать и отдаваться. — Сон-а, умоляю.
Минхо задыхается. Его трясет, по виску течет капля пота, веки томно прикрыты, а губы красиво припухли. Джисон не может понять, зачем его остановили.
А потом Минхо поднимает руки. Они мельтешат, вибрируют и словно пропадают на миллисекунды. Проводник понимает, что переполнил его энергией настолько, что тот не может задержать в пространстве.
— Блять-блять-блять, — бормочет Джисон, хватая руки Минхо. Он пытается удержать их, но они то пропадают, то появляются, эффект передоза распространяется выше, захватывает предплечья, поглощает локти и тогда Джисон, понимая, что Минхо может просто рассеяться миллиардами частиц в пространстве, делает то, что не должен был. Но сегодня вечер сплошных нарушений правил и законов. Он нейтрализует силу эспера, виновато глядя ему в глаза.