Крутится, вертится Горшок заводной! (1/2)

Зима в этом году началась с опозданий похуже, чем поезд «Москва-Адлер» в сезон, где в жарком пекле каждая минута тянется как час. Вот как у Пушкина, да, где снег выпал только в январе, на третье в ночь, так и у них: природа до последнего сохраняла сначала удивительно долгое лето — необычайно жаркое, изнуряющее для Петербурга, а затем и чавкающую долго-долго подошвами ботинок слякотную осень… Они ведь думали даже, что и Новый год встретят без единой снежинки…

Однако же, смилостивилась матушка-зимушка. Так что, проснувшись рано (для себя прежнего, вставать тридцать первого в девять — это рано, он и не ложился-то, бывало, в такую пору), увидел Мишка в окно сыплющийся с небес снежок. Ровным-ровным слоем, плотно и густо покрывал землю, точно одеяло. И хорошо, что не было ассоциации савана. Одеяло — и точка. Ватное, как в детстве, тёплое, приятно сдавливающее и дающее возможность выспаться получше.

Миха заулыбался, чувствуя, как моментально поползло настроение вверх. Снег всегда был ему мил — сказывалась жизнь на севере (и это он сейчас не про детство, Питер тоже север. Северная Пальмира, вообще-то, понимаешь ли), а с некоторых пор и вовсе — лучший др... товарищ. Друг-то — Княже, ладно.

Лето Мишка хоть сколько-нибудь любить перестал — жарко, душно, кожа снова болит и чешется. От пота, что ли… Или психологически — так, кажется, говорила дамочка-мозгоправ, к которой его всё ещё возили, м-да.

Мол, организм так блокирует все негативные переживания, направляя их в физическую плоскость ощущений, чтоб переключить. Ну, молодец, конечно, тушка, ничего не скажешь, выдумщица, если так, только вот всё равно ни хрена ни легче. Так что лето он с трудом переносил, особенно прошлое, аномально жгучее для Питера, хотя остальные горожане радовались... Один Горшок, как вампир, ворчал и прятался.

А больше всего в тёплое время года раздражает, что не спрячешься никуда, не скроешься. В холодное время года хоть в шарф да капюшон закутаешься. В жару тоже можно, будто шейх какой вырядиться, но так ещё больше внимания получишь. Одной кепкой не спасёшься, увы. Да и зимой да осенью поздней прохожие всяк бегут быстрее-быстрее, стремясь попасть в тепло и сухость. Не обращают внимание на него, Горшеморду… Да уж, не сказать бы: Квазимодо-урода...

Так, Мишка воровато обернулся — не вслух ли это произнёс, а то опять Андрюха Большой Ух услышит, будет бровь свою выгибать да мозги прочищать. Ему. Не, ну иногда это надо, да… Но не так ж рьяно ёршиком словесным по нему скрести! Все эти выступления без заявки по поводу Горшеморды аж бесят.

Непонятно только: а чего самого Князя так корёжит-то? Вроде ж Мишка не негативит, даже типа шутит…Иронизирует над собой, над ужасом, что зовётся рожей его теперь. А всё равно, как услышал это Княже впервые, так и перекосился, будто лимон съел… нет... Десять лимонов! И мозги потом полоскал около часа, наверное, не меньше, всё зудя и зудя какую-то фигню о настрое и, мол, как корабль назовёшь, и прочей хиромантии. После этого-то и стал Миха опасливо озираться, а нет-нет, да проскальзывало. Княжий пыл не утихал, не уставал друже отчитывать, да так, что и врага никакого не надо, м-да.

Ладно, вроде не вслух спизданул, никого не разбудил, по крайней мере, — вон, дрыхнут соколики, распределившись по дивану да креслам раскладным. Парни — панки, и пока не столь старые и прихотливые, так что нормально распределились — в тесноте, но совершенно не в обидках.

Миха перевёл взгляд снова за окошко, созерцая деревенские просторы — да, именно деревенские: леса, поля — вдалеке, заборчики резные и разнообразные, домики, немного на игрушечные похожие. Тоже не похожие друг на друга: кто постарее да в землю повдавленнее, а кто новенький или подновлённый, сайдингом, блестит. Но всё одно — залюбуешься. Дома все одноэтажные за редким исключением, видно и верхушки деревьев, припорошённые снегом, и горы-холмы вдалеке небольшие, в палисадничках, опять же, зеленеют кое-где ёлки, пихты и просто осины настоящие.

Понятно теперь, ё-моё, чего сюда Андрюху так тянет, в Голубково-то. Место силы: тихо, спокойно, красиво. А ещё людей мало (потому и тихо) — несомненный плюс. Можно сказать, здесь проще всего было от реальности, напоминавшей затянувшийся кошмар, скрываться.

Уже почти два года прошло с того самого треклятого Нашествия, ожоги зажили и того раньше, но… Мишка вздохнул — всё равно взгляды чужие терзали душу. Привыкнуть к этому невозможно. Всё равно, что всё время быть под софитами. Только подсвечивал его теперь вовсе не светорежиссёр, а страшная рожа, которую теперь только могила исправит.

Хотя Мишка худо-бедно, конечно, приспособился, даже временами забывал — вот, например, когда на концертах отрывался, конечно, насколько это теперь с подорванным здоровьем возможно. Всё-таки несмотря на операцию, несмотря на все реабилитации, шрамы не только уродовали, они существенно осложняли жизнь. Хотя бы жару взять… Невыносимо — терморегуляция его и так чудила из-за сбитого наркотиками теплообмена, а тут совсем кранты бывали.

А ещё шрамы и рубцы ныли время от времени, Горшок легко подхватывал и тяжело болел любой инфекцией — потому-то в туры особо не поездишь… А группа-то начала разъезжать, ага. Пришлось настоять на этом лично. Ибо люди заслужили «Король и Шут» слушать не только в пределах ближнего кольца, да! Хотя самому от этого несладко было. Ещё и фанаты масла в огонь подливали — мол-де, не та группа стала. Ведь и петь-то Горшочек, как прежде, не мог. Зудели: дескать, Король в тень ушёл, а Шут остался, княжескую корону навесив себе. Бесило это, нужно сказать, страшно, да.

И всё-таки как друзья-приятели уезжали, так и оставалось хоть волком выть. И паршивее всего, что, как бы он ни старался сделать счастливую мину, а ведь никого не обманывал. Да, блин, формально они все согласились, что всё ок, будут ездить, Горшок же сам чуть ли не приказывает, чтоб несли панк-рок в широкие массы. А по факту — навешивает на друзей чувство вины.

Может, Балу оттого и решил свалить… С концами. Да уж, Мишке взгрустнулось вновь — слишком свежей была эта рана: Сашка покинул их. Да, тихо, без скандалов каких, слава Ктулху… Они регулярно списывались и созванивались, но всё же… Мишка не мог подавить некой горечи — каждый, кто оставлял группу, наносил ему этим рану. Болючую и, как стигма, не заживающую.

Балу же особенно… Они же начинали вместе, вместе играть учились, вместе… Так, казалось, будет всю жизнь. Так должно было быть. И после всех этих фейерверков… Санька же долго (год с лишним!) оставался с ними, искренне беспокоился, ничего не предвещало, как говорится. А потом взял и ушёл — как гром среди ясного неба, когда понял, что Мишка подлечился и оправился малёк, ага, выжидал-то, очевидно, давно. И не просто ушёл — в другую страну свалил.

Да, блин, к своей старой-новой подружке, остепениться решил, так, что ли? Ну, в который раз, да.. Миху, не особо верящего в любовь (С Фиской любовь была, и что? Завяли помидоры, братцы, завяли! А теперь с такой рожей он только самым безумным фанаткам и нужен! И то... Секс из жалости — такой себе аттракцион, да и там тоже... Всё разладилось с силой мужской, увы), не покидало тягостное чувство, что Шурундель просто устал всё это вывозить, тянуть эту упряжь, выбиваясь из сил, устал от всех — и от него в первую очередь. Вот и свалил аж на другой континент, чтоб оказаться подальше от Мишки Горшка и его вечных проблем. И кто знает, не свалит ли так же однажды ещё кто. Может, тут все на низком старте? Музыканты «Короля и Шута» всегда работу найдут... А уж не музыканты тем паче. Вот Андрей, например. Приедет из очередного тура однажды, да и скажет: извини, мол, Мих, но я тут подумал… Пора скидывать балласт и лететь, ага, к новым вершинам. Без него.

Горшок помотал головой: думать об этом было слишком больно. Он должен верить Андрею. Должен верить, что тот так не поступит. Не оставит и группу, и его, Мишку. Потому что без Князя он не вывезет. И дело не в выступлениях. Худо-бедно и Сашка Ренегат выступать сможет. По далёким областям... Один. С Мишкиным музлом. Просто если и Андрей его оставит, отпочкуется и станет самостоятельной Княжеской единицей... Запишет третий уже акустический, взорвёт чарты... Мишка будет слишком эгоистичен, чтоб за него порадоваться. Он, увы, не может потерять такого друга. И да, это будет именно потерять. Даже если Князь уйдёт чисто из этого Франкенштейна обгорелого, именуемого «Король и Шут», а другом его быть якобы не перестанет. Так не бывает. Не бывает, и точка. Вот такой Мишка дурак... Не сможет и принять, и отпустить. Сразу кончится. Потому что тогда его вера в людей совсем угаснет, если даже Андрей так поступит... Хотя порой и мелькали мысли, что надо бы отпустить. Что Князь с ним загоняется, что он на пределе пашет.

Попытался отвлечься — ни в какую. А мысли всё равно мучили, вгрызались. Не выдержав, вскочил спешно, в куртку да ботинки ныкнулся — благо штаны с кофтой уже на нём были, приехали вчера, дом протопили, конечно, но ещё чувствовалась прохладца, да и не Африка чай, чтоб голяком дрыхать — и выскочил на крыльцо охлаждаться.

И круг за кругом (ходил вокруг избушки, будто зверь территорию охранял) всё убеждал себя: не о том, блин, Мишка, думаешь. Сбегать, вроде как, предавать пока никто не хочет — хотя он бы понял! Вот правда, понял без всяких предъяв, но не обид, увы, — тут Горшочек с собой поделать ничего не мог. Балу же понял. Не принял, да, но это уж так… Случилось.

Зато сделал понимающую, а не гневную рожу. Санёк, если и знал, что на душе творится, всё же промолчал, не стал ворошить это осиное гнездо. Сделали вид оба, да, что всё зашибись и они просто на разных концах света, куда и звонить-то часто и долго проблемно, чтоб не разориться, а, так-то, всё по-прежнему. Вот ведь.

Эх, проехали... Ну, жизнь же одной группой не ограничивается! Любовь у друга, принять надо и поддержать. Соберись, Миха, включи сердце — к Андро вот завалились, в Голубково, Новый год встречать. Не семьями на минуточку, а так вот — группой! И парни, вообще-то, с неподдельным энтузиазмом восприняли идею. А он тут стоит, гадает: бросят ли его скоро, как вещь ненужную, али нет. Хотели бы — давно бросили. Да даже если и бросят... Сейчас-то что переживать? Лучше насладиться, пока может.

И да, может, воздух морозный помогал, может, ещё что, но на улице действительно легче стало. Всё вдруг стало казаться не таким страшно-серьёзным. И Мишка, натянув капюшон и привычный шарф — людей мало, но привычка за эти годы выработалась стойкая, мог бы — и летом бы кутался, прекратил вытаптывать на цельном снежном покрове хоровод да побрёл, смело шагнув с крыльца, — прогуляться и осмотреться.

* * *

Андрей лениво потянулся и осмотрелся: так-с, утро зачинается, парни ещё дрыхнут, кроме… Да, Михи на отведённом ему диванчике (почти королевском — в сравнении с размещением остальных) не было. Да и вообще в комнате не было. Вот ведь — и куда делся неугомонный?!

Против воли Князь почувствовал, как в душе удушливой волной снова поднимается страх. Пока ещё не такой липкий ужас, какой затопил бы его, исчезни внезапно лохматик года этак полтора назад… Тогда бы уже давно всех поднял на поиски, молясь, чтоб не нашлось рядом водоёма какого (колодца! В Голубково есть колодцы!) или другого способа убиться.

Однако за прошедшее время несколько подуспокоился: Миха всё-таки сумел притереться к этой жизни и в какой-то степени примириться с новыми обстоятельствами. Не сломался — что важно, не жил по инерции. На сцену сначала робко выползал, потом с каждым разом всё легче и легче было. Да, поменялся друже его — не смог до конца принять и внешность свою, и ограниченность… И на сцене не то чтобы прятаться пытался, просто... Не отсвечивал особо, на передний план не лез. Но жить хотел, планы (какие-никакие, а записать одно, другое — это планы!) даже строил. Пел, насколько позволяли треклятые рубцы, музло... С этим хуже было, но и тут крест ставить не надо было. А находившую временами тень депрессии ловко (но не легко!) научились все причастные отгонять. Они все изменились. Так вот и жили, да, стараясь не оглядываться на прошлое (ну, по крайней мере, не слишком сильно) и вглядываясь старательно в будущее, надеясь, что готовит им оно много ещё приятных сюрпризов. Хотя... Сюрпризы любые даже Княже любить перестал — насторожено относился.

Но все это не отменяло лёгкого беспокойства о Мишке — и куда его понесло с утра пораньше? Да здесь особо зимой никуда и не пойдёшь — Голубково хоть и нежно любимое местечко, но глушь страшная. Тут даже магазов никаких не осталось, так, приезжала автолавка. Они вон тоже, собираясь сюда — справлять Новый год, всё притащили с собой: еду, всякое-разное… Горячительное — официально, нет, а неофициально наверняка парни тихонько баклажки в грелках протащили, ну и пёс с ними... Князь тоже не Святой. Горшок вроде нормально относился — по крайней мере, пока их проносило, как пёс Мишка их не обнюхивал! Это, понимаешь ли, нездорово!

Да и не пошёл бы Миха в магазин какой или компанию искать (угу, пьяную да весёлую, не то что они — трезвенники-язвенники) — не сейчас. Да, стал увереннее, да, иногда даже забывал свой чёртов вечный шарф и всё прочее наматывать. Однако взгляды людей его быстренько на эту грешную землю спускали. Всё так же смущали и словно жгли — сам так однажды Андрею и заявил. А тут и место для Михи относительно незнакомое (был он тут с ним в пиздючестве страшном) — это Князь здесь каждую травинку знает… И люди новые, любопытные — в деревне событий мало, здесь каждый на виду,и внимания больше было бы, да. Так что точно Мишка не к людям утопал. Может, просто по участку шарится? Или в доме где, на кухоньке, например, притаился?

Андрей, дела не откладывая в долгий ящик, аккуратно выскользнул из комнаты, обходя похрапывающие тела сотоварищей, и пошёл проверить свои теории. Ожидаемо, впрочем, что ни в доме, ни на участке (как убедился, накинув тёплые шмотки и устроив бодрую пробежку вдоль забора), прилегающем к домику, Горшка не оказалось. В лес, что ли, подался, медведь этакий? Хотя не сразу: вон, кошара этот, драный, исходил по цепи кругом — дорожку целую... И куда полез-то? Скинул оковы разума да погнал навстречу приключениям?

И точно — падающий снег, которым Андрей сперва залюбовался на пару мгновений, дал ответ: припорошив землю, чётко показывал направление, в котором в конечном итоге двинулся его лохматик. И чего понесло? Вот и почесал Княже по следам, как Ганс или Гретель за хлебными крошками.

Андрей торопился: всё-таки вползала в сердце ниточка страха, да и следы заметало уже. Невольно он всё ускорял и ускорял шаг, не замечая, как быстро-быстро уже бьётся сердце. Может, от страха, может, от этого почти бега — зимой-то да на морозном воздухе это ощущалось иначе.

«Ну вот куда тебя снова понесло?» — мысленно ворчал, однако тут же сам с собой и спорил: Миха, возможно, просто хотел побыть один. Вот только это нисколько не умаляло тревоги: если Миха ищет одиночества, значит, опять подняла голову тёмная тень в душе и мысли чёрные донимают. Угу, вот тут-то даже дыхание перехватывало. Впрочем, долго бегать по следам, гораздо хуже видимым в лесу — снега там было меньше, не пришлось.

Следы привели к небольшой поляне, где рос одинокий старый дуб, раскинувший красиво обледенелые ветви, словно гигантский подсвечник. Там-то и обнаружился его лохматик, прислонившийся к заиндевелому стволу. Вот те раз... Болконского решил переплюнуть?!

Капюшон был откинут, шарф размотался и чуть ли не до земли свисал, а снежинки таяли в его тёмной лохматой гриве. Он стоял спиной к Андрею и смотрел куда-то вдаль. Ну точно думы думает, тараканов вечных в башке гоняет. И никакого неба Аустерлица нам не надо... И в Голубково хорошечно.

— Знаешь, мог бы записку хотя бы оставить, — спокойно и мягко сказал (чуть отдышавшись от бега) Андрей, подходя ближе, хотя внутри он начал чувствовать раздражение. И угрызения совести от этого. Однако пугать Миху в подобные моменты не стоило.

Горшочек ожидаемо вздрогнул — в такие моменты он очень глубоко в себя уходил, совершенно от мира отгораживался, а тут ещё и почти в дубок врос, дитя леса, м-да. Резко развернулся: на мгновение в его глазах мелькнуло что-то дикое, испуганное. Затем он вымученно улыбнулся:

— Да вот… Воздухом захотелось подышать. Понимаешь, в четырёх стенах задыхаюсь, душит иногда. А записку... Ну чё я вас, ё-моё, будить-то буду? Искать эту бумажку, понимаешь ли, корябать... Не, Андрюх. Да и куда я денусь?

Андрей понимал, потому-то и проглотил своё: «У меня! У меня, лохматый ты жук! Всегда есть бумага!» Его-то и не хотел своими поисками будить Горшок. Да и какой бы это был Горшок, если б отчитывался о каждом шаге и отпрашивался, будто они ему няньки, а не друзья. Последняя двойственность порой задевала. И не только Миху.

Эх, а ведь не раз и не два рассказывал ему тот о своих задыхах в четырёх стенах. Видимо, какая-то психосоматика, или ещё какое умное словечко. Но факт оставался фактом: бывали моменты, когда лохматику словно тесно становилось в собственной коже. Особенно там, где она была стянута рубцами. Воздуха не хватало. Физически всё было даже лучше, чем ожидали врачи, хотя, конечно, это было очень слабое «чуть лучше». А вот психика сбоила. Немудрено.

Нотации читать, говорить о своём беспокойстве бесполезно. Мишка и так понимает, что у всех его внезапные исчезновения нервяк вызывают, выговоришь ему вот это, будет потом ещё и чувство вины гонять по кругу. Аккуратнее надо. Вместо разговоров Андрей глазами указал на размотанный шарф: укройся, мол, застудишься. Миха покачал головой:

— Врач говорит, что холодный воздух помогает лучшему заживлению.

— Врач… — Князь вздохнул. — Мне кажется, он всё же о другом, Мих.

Говорить, что думать о заживлении спустя два года почти что бесполезно, не стал. В конце концов, погода не такая уж холодная, иммунка у Мишки стала гораздо лучше из-за вынужденно здорового образа жизни (с небольшими уклонами, но всё же). Так что, вероятно, никак не отразится.

Повисла тяжёлая пауза. Андрей прислонился к дереву рядышком, думая, как бы половчее начать выгонять тараканов из мишкиных мозгов. Понять бы, что в этот раз его взволновало. Но Мишка неожиданно первым нарушил тишину:

— Думаешь, я эгоист?

Вопрос застал врасплох. Андрей повернулся к нему, бровь непроизвольно взметнулась вверх:

— Чего это?

— Ну… Группа из-за меня тормозит. Концерты, туры… Вы ж и ездите меньше. Из-за меня всё! Я как якорь, блин. Вот и Балу... — голос у Мишки дрогнул. Он замолчал, словно продолжать было слишком тяжело.

Ну что ж, это был уже прогресс — не придётся из Михи клещами вытаскивать невидимую занозу, наугад тыча в кожу. Вот оно, раскалённое место! Андрею аж полегчало на душе — эта песня знакома была, не новые какие убийственные тараканы. Со старыми-то слад известен. Правда, они и не вытравливались до конца. Так, временно покидали квартиру.

— Глупость сморозил, Мих, — Князь подошёл ещё ближе, стараясь звучать, как можно увереннее. Особо, впрочем, утруждаться не следовало: всё ниже сказанное — чистая правда!

— Можешь хотя бы вспомнить, как фанаты орут и беснуются при одном твоём появлении. И что, между прочим, мы вполне успешная группа и выезжаем достаточно часто. Но с нормальным графиком, не бесконечный чёс по городам и весям. Не думал, что, может, ты вообще причина, по которой мы до сих пор играем, а? — последнее вырвалось неожиданно резко. — Понимаешь, да? Без тебя это не то было бы. Может, мы и играли бы. Но это был бы уже не «Король и Шут», — Андрей махнул рукой, подбирая слова, — другая музыка, если бы вообще была. Тогда, два года назад, мы могли всё потерять. Но ты остался. И мы остались, — в горле засип ком. Да, Князев мог бы записать новый Акустический, смог бы один... Но он не сумел бы, как прежде, беззаботно балагурить со сцены. Не смог бы, когда это грёбаное чудо в перьях сгорело, а из пепла никакого феникса не вылезло. Потому что живём не в сказке, понимаешь ли.

Миха сжал кулаки, отвернулся, запрокинув голову и вглядываясь в проглядывающее между ветвями небо — искал ответы, что ли, в просветах? Эх, экий он... Сложный, да. Вообще, наградила судьба семейство Горшенёвых сыновьями — оба таких, что глядишь в книгу, а видишь ну не фигу, но иероглифы, почище китайских.

— А если устанете? — совсем тихо сказал. — Если стану слишком… сложным? Если совсем на себя прежнего походить перестану? — Горшок вертляво дёрнулся было, путаясь шарфом в ветках и сдавленно ругаясь. — Если причина отпадёт?

Андрей резко обошёл его и встал лицом к лицу, вынуждая встретиться взглядом — что ж, не в первый раз. Очередная дуэль взглядов, очередное вправление мозгов... Очередное, да! А причины — как же он с этим плешь проел, нет, точно, если однажды у Князя подгорит терпение, то именно из-за этих треклятых вопросов. Это нездорово! Но пока... Пофиг — пляшем, пока есть силы и запал:

— Слушай, блин, — хотелось сказать жёстче, да, но в последние два года, Андрей уже научился мастерски умирять пыл. Это он прежнего Горшка мог посильнее заткнуть, а тут... Может, ещё и за это тот порой так вызверивался, но... Если по полной на него вываливать — хуже будет. — Мы не святые, да. Ругаемся, устаём, проклинаем временами всё на свете. Иногда и вовсе хочется отдохнуть от всех. Но ты — наш. Понимаешь? Навсегда. Если свалим — то только вместе, — он резко, сильнее, чем надо, ткнул пальцем в грудь Мишке, — А Балу… Он не сбежал. Он ищет свой путь. Но и это не конец. Между прочим, Шурундель и там тоже думает обо всей этой ситуёвине. Не хотел говорить тебе, обнадёживать раньше времени — Балу врача ищет, — выдохнул Князев, выдавая их самое большое, быть может, чаяние. Не помогли тут — за бугром кудесника поищем. Всё лучше, чем сопли с пивом размазывать.

— Так вся медицина говорит же, — Мишка непонимающе захлопал глазами, — что бесполезно... Чудес не бывает. Зачем снова бабосы в трубу сливать? Только ещё и не в нашу, а пиндосовскую, Андро?!

— Врачи и твоё выживание чудом назвали, — буркнул Андрей, вот уж великий нехочух, бл*дь. — А уж о твоём фееричном побеге из поезда и путешествии по улицам Твери я молчу. Если б не Самойловы... Что это, как ни чудо, а? Почему бы не случиться ещё одному чуду. Но даже если так — ни я, ни кто из парней от своих слов не отказываемся: ты — наш. Понял? — рыкнул он так, что даже лес, тихо шумевший, казалось, застыл.

Миху тоже, видимо, проняло, и он слегка заторможенно кивнул:

— Лады, понял, — хрипло произнес он. — Просто… — Горшочек снизил голос до шёпота, так что Князю пришлось ещё придвинуться. — Иногда кажется, что всё это сон. Или я всё ещё там, под фейерверками. Или в больнице, — он зябко поёжился. — Сейчас-то, ё-моё, неплохо. Совсем даже. А вот если я в больничке — человек-факел... Это пздц, Андро.

Андрей натянуто хмыкнул, отводя взгляд. Слишком много боли в этих словах.

— Рекомендую проснуться, — ворчливо сказал, не выдерживая и наматывая шарф обратно на Мишкину шею, заодно и по плечу его легонько похлопал. — Чувствуешь? Настоящий. Не сон. Холодно, чёрт возьми, а нам после Нового года дозаписывать альбом надо. И тебе, между прочим, ещё кучу вокала записывать. Посадишь голос — вот тогда точно затормозишь, — подмигнул он ему.

Миха фыркнул, но уголки губ дрогнули в полуулыбке. Настоящей. И они пошли обратно, в тепло, а то у Князя уже брови начали заиндевать! Потому-то (а ещё чтобы кое-кого растормошить) Андрей нарочито громко принялся возмущаться, что забрался Горшелеший в какую-то чащобу, заставив бедного Князя почём зря жопу морозить и по лесу бегать.

И это явно давало положительный результат — вот уже и Мишка не стерпел, ответил с преувеличенной обидой. А может, и не с преувеличенной. Не выдержав этого, Князь поднял с земли еловую шишку и швырнул в Мишку. Тот, не ожидая такого снаряда в свою лохматую голову, шарахнулся в сторону, а затем расхохотался — по-настоящему, до слёз. Аж закашлялся, бедняга.

Андрей тоже улыбнулся. Этот смех звучал как победа, пусть не в войне, но... Из таких сражений и формируется жизнь. А там, глядишь, и одолеют совсем.

После этого они ещё долго гонялись друг за другом с еловыми снарядами. И не сказать чтобы Миха часто промазывал. Потом и снежки начали залеплять, благо снег сейчас подтаявший, подходящий. К дому возвратились нескоро, взмыленные (согрелись!), облепленные иголочками, шелухой от шишек и растаявшим снегом, но... Какие-то абсолютно счастливые.

* * *

Когда двое из ларца, разные с лица, наконец, добрались, то остальные тоже уже проснулись. Это они поняли, когда в сенях их вместе с вкуснющим, сразу узнаваемым ароматом яичницы с колбасой (не завтрак английских аристократов, но для российских панков-анархистов — вполне!), встретил голос Сашки-Лосяшки:

— Вот сейчас придут, и уши оторвать надо! Что за дела, блин? Исчезли с утра! — искренне возмущался этот «горе-отрыватель».

— Смотри, чтоб тебе кое-что не оторвали! — громко крикнул Миха, возвещая и о своём прибытии в порт «избушка», и о том, что со слухом у него всё в порядке. И, как с удовлетворением отметил Андрей, в его голосе совсем уже не осталось прежней горечи. Развеялась тень, затаилась до следующего раза.

И Княже толкнул его плечом к двери:

— Пошли, Мишк. Новый год на носу.

Дверь как-то совсем по-родному скрипнула, впуская их в дом, а заодно и порцию морозного воздуха, на который тут же заворчал оказавшийся поблизости Пор. Лось, стоявший у плиты (помним же, да, первая квартира-студия — это русская изба! Ну вот они сняли именно такую, во всех смыслах традиционную халупку. Плитка, впрочем, современная была, русская печка имелась, но как на ней варить, пожалуй, один Князь знал, а он на печке и спал сегодня, кстати, — такой вот Емеля) с дымящейся сковородой, обернулся и язвительно прищурился:

— Возвращение блудных сынов! Или колдунов? Что, на запах пришли? Вы бы хоть записки писали, парни. Можно угольком по печке даже — потом бы побелили! Ушли, мол, скоро будем. А то мы уже думали, может, МЧС какой вызывать. Нервы же, они, знаете ли, не восстанавливаются, — начал было умничать этот жук очкастый.

— Сам ты блудный сын, — беззлобно огрызнулся Мишка, вешая куртку и скидывая боты. Хотя пол тут был такой... Очень и очень холодный. Хотелось из ботинок запрыгнуть в валенки. Впрочем, они Горшку именно такие шерстяные тапки и справили нынче для подобных путешествий, чтоб не продрог нигде лохматик и не пустил всё лечение насмарку.

Князь, так же успевший повесить одежду, протопал на импровизированную кухню и почти засунул нос в сковородку (рискуя получить маслом в глаз — а это тот боец, которому пофиг на регалии и что пред ним сам Князь Шутовской!):

— Жаришь, или уже всё, сжёг? Пахнет, впрочем, интересно, — признал Андрей, подбирая слюни.

— Так! Не суйся к повару со своим мнением! Это тебе не стишки, а кулинария! — Сашка, цокая языком, сначала замахнулся было на него ложкой, которой, видимо, переворачивал яичницу, потом выдохнул и приглашающе махнул рукой к столу. — Садитесь жрать, товарищи!

* * *

Завтрак (о праздничности которого напоминали хоть и не еловые иголки в яичнице, но настроение собравшихся) проходил в неспешной шутливой атмосфере. Все были расслаблены, и смех, а порой и настоящий ржач, то и дело оглашал избушку.

Насытившись (да, не отравил их повар-ветеринар-гитарист и просто Лось!), Миша с Андреем занялись украшением заготовленной со вчерашнего вечера ёлочки. Нет, открывать тут мастерскую «Панк-сказка» им не пришлось. Хотя было бы забавно посмотреть на Горшка с ножницами, клеем, цветной бумагой и дёргающимся глазом, которого ни одно папье-маше не успокоит! Благо Князев припёр из дому старые бабушкины игрушки, которые уже в городе на ель не вывешивались, но лежали, заботливо обёрнутые в старые газеты, на балконе. Вот и дождались своего часа.

Правда, ёлку парни отгрохали с размахом, потому-то и нарядить её оказалось целое дело. Ещё и в потолок упиралась так, что попробуй верхушку наклони, чтоб надеть туда чего — в глаз отскочит. Короче, пока лезли, чуть дружно не на*бнулись, однако обошлось. И к лучшему — искать здесь ближайший травмпункт в канун Нового года не улыбалось никому. Впрочем, делать всё надо по науке. И поперёк батьки никто не лез... Вот и пришлось потом парням материться и наматывать гирлянды поверх игрушек, рискуя их свалить... Хоть Князь и ловил, держал, но отряд заметил потерю бойца — крипового попугайчика с ватой.

А так всё было хорошо, обошлось без жертв для отечественного панк-рока! Хотя и героичного было немало — вспомнить хотя бы, как вполголоса, сквозь зубы ругаясь, Яшка всё же распутывал гирлянды. Это были электрические лампочки в форме снеговиков и оленей, нарочито дурацкие, весьма странных, даже пошловатых — если смотреть издалека, форм, купленные в киоске на станции. По выражению Лося — чтоб было. Конечно же, засунув всё одним комком в рюкзак, они и получили... Ужасно запутанный клубок.

А Пор с Реником так вообще примерили колпак повара, как говорится, и добровольно, просим заметить! Вон как методично нарезали оливье и вообще, кухарили резво и без травм пока — им ведь барабаны и гитара очень нужны. Особо со столом заморачиваться не стали, что смогли — купили, но есть же традиция, понимаешь ли, и эта традиция портится, пока сюда довезёшь, вот и кухарили. Слава Ктулху, без фартучков, а то Горшок бы точно помер. Да от смеха, не от шедевров кулинарной лосиной мысли.

Впрочем, что угодно, лишь б не хандра и не три чёрных коня, имя которым: нытьё, апатия и игнор! Потому-то Княже с радостью и отмечал, периодически поглядывая на Мишку: то ли прогулка утренняя, то ли сеанс дружеского прочищения мозгов — на что он и надеялся, вполне помог — Миха не морозился, ржал над шутками, сам шутил. Расслабился. В узком кругу друзей он словно был прежним. М-да, пожалуй, подумалось Андрею, стоит загадать под бой курантов желание, чтоб Мишка перестал комплексовать и шугаться.

Но и того, что было, пока хватало. В конце концов, они и в Голубково-то забурились чисто мужской компанией, чтоб выдохнуть. Ну и из-за Михи — тот под конец года стал совсем часто в тоску уходить (ещё один год, а толку пшик — бу-бу-бу), поэтому смена дислокации была необходима. Может, в этом работа напряжённая виновата была — они же реально засели в студии последние пару месяцев — новый альбом, да... Первый, считай, после того Нашествия, будь оно неладно. Ну с Горшком так точно, тот... под кодовым «Жаль нет Горшка» не вполне считается, так как малая часть была и до пздца готова. Потому-то и сейчас все нервничали, а Мишка — больше всех.

Вечер наступил неожиданно и накрыл-таки Голубково пушистым снежным одеялом. В доме пахло хвоей, мандаринами (ещё одна традиция, Князь лично закупался!) и запечённой в русской печи слегка обгорелой курой — Реник всё-таки решил «слегка поднять планку», как он выразился, и выдал «кулинарный шедевр, достойный стоять на столе у королевы», опять-таки по его словам, чем и хвастался последние полчаса, вызывая желание у остальных окунуть его в свеженький сугроб. А ещё сверху чуть соскрести подгоревшей куриной кожи, чтоб не задавался МишЛось хренов!

Но в целом не такой уж горелый запах от курицы настраивал на миролюбивый лад. Да и русская печь вам не духовка, попробуй, приготовь... Ёлка, украшенная советскими ещё стеклянными игрушками с облупившейся краской и новыми гирляндами, мигала разноцветными огнями, отражаясь в потёртом зеркале в углу.

Миха сидел на подоконнике, прислушиваясь к смеху ребят, которые пытались синхронно спеть «Ели мясо мужики» под аккомпанемент Яшки, игравшего на... балалайке. Надо ж удивлять, ага. На акустике-то их гитарист её и в дупель пьяный сыграть сможет, а ты поди на трёх струнах сбряцай! Гитарист, кстати, фальшивил — явно прикладывался часто к привезённым запасам алко. Кстати, тут они впервые порешали, что нет смысла шкериться по углам и делать из Миши дурака. Расчехлили припрятанное и достали в открытую. Они ж это... Культурно! Не так, как раньше, чтоб их потом всех отсюда выносить пришлось, забухивали, а слегонца — снизить градус напряжения! Впрочем, Яхе всё прощали — даже Реник, обычно помешанный на чистоте звука, орал слова громче всех, размахивая зачем-то прихваченной поварёшкой. Эк как в новую профессию вжился... Талант пропадает! Князь чуть не икнул от смеха. Всё было хорошо, или так казалось.

* * *

— Горшок, присоединяйся! — тем временем швырнул в него салфеткой Реник, будто на дуэль вызывал, ага. Они отлично сидели с парнями, когда Лосяра их выбежал из кухонного уголочка с поварёшкой наперевес и с салфеткой вместо знамени. Экий он у них выдумщик, ага.

Миша улыбнулся, покачав головой. И так было хорошо, без этих вокально-инструментальных встреч за монастырём Дешо: он ловил каждое слово, каждую шутку, впитывая момент, как губка. Андрюха вон рядом сидит, подпрыгивая — старается за двоих, но при этом то и дело как-то невзначай плеча касается... заземляя и не давая сорваться куда-то в далёкие и безбрежные дали, откуда нет пути назад. Всё это добавляло ощущения реальности.

Вдруг в кармане завибрировал телефон. «Надо же, — подумал Мишка, увидев отправителя, — только ж утром вспоминали». Но, вообще-то, приятно было: не забывает своих Балу, вовсе нет. Правильно Княже говорит. Хотя, конечно, уровень сарказма отрастил в своих Америках Шурка, гляньте-ка, ё-моё, что пишет:

«С Новым годом, снежные люди. Не проссыте оливье! Тут +30, я в шортах, а вы в соплях. Обнимаю».

— Чё пишет? — спросил лениво Князь, явно чуя, кто. Вот уж новые таланты у людей сегодня открываются. Один на балалайке лаять научился, другой кур-гриль в печке русской готовить, третий, вон, в гадалки подался... Балу сарказмом голову припекло, а от Пора чего ожидать? Может, он сейчас им брейк-данс станцует? Или соло на старых банках сыграет? Мишка уже и к этим открытиям чудным был готов, пожалуй.

— Поздравления, — Миша убрал телефон. На душе вдруг стало окончательно спокойно. — В своём духе.

Снег за окном всё падал и падал, ребята продолжали встречать Новый год, а в душе у Мишки медленно, но верно укреплялась надежда. Если так начинается год, почему бы и в самом деле не случиться чуду? К тому же... Годное музло с Америки шло, годное. Может, и морду ему поправить сумеют?

* * *

Новый, 2004 год, они встретили с миром в душе и совершенно одухотворённым Мишкой — Андрей на него поглядывал, прекрасно понимая, что вызвало резкий подъём настроения: ожидание чуда от заморских мордовыравнивателей. И даже немного корил себя: не следовало ему рассказывать о поисках Балу.

Да, прямо сейчас обнадёжил вольно-невольно, хорошо, а вот дальше? Если не случится? Если не получится найти такого доброго гения, чтобы взялся, да и исправил, реально поправил ужас в Михином лице? Это же крахом надежд будет. Не упадёт ли Мишка глубже, чем прежде? Как и чем его потом вытаскивать?!

Мысли роились. Сп*зданул, бл*. И что с этим теперь делать, Андрей не вполне понимал. Ну не заводить же с Михой разговоры в духе: ты, молодец, что повеселел и веришь, но всё же не сильно надейся. Прекрасно просто, да!

А пока Князя в довесок к прежним страхам мучали новые треволнения, они вернулись в студию, дозаписывать. И уже там с эдаким Мишкиным оживлением (Чудо в Голубково — нарёк это дело Ренник с умным видом) пошло дело, быстро пошло. Это прям добавляло страхов всяким там во всём ныне сомневающимся Андреям: а ну как станет альбом «Бунт на корабле» эпитафией? Группе? Ещё и с названием таким... В духе, конечно, горшенёвском, бунтовском, да и корабль — самое то место для страшного пирата, и всё же не на месте душа была. Совсем.

И вообще, название сие выглядело чуть ли не издёвкой: дескать, группа не заметила потери музыкантов. Всё нормально — пофиг, пляшем, пишем, иронизируем... Гордей, Машка и Балу. Причём Старый-то реально старый, старик-основатель. А ведь группа — одна из тех констант, что Миху на плаву держит. Вот и откровения недавние в зимнем промёрзшем лесу подтверждают...

Не закончится ли запись этого альбома эпическим скатыванием в трудном Михином пути в гору? Однако делать было нечего, ничего лучше Князев не придумал, вот и оставалось только смотреть, как Миха, закутанный в свой верный шарф, настраивает под себя микрофон и тихонько распевается.

Даже экспериментировать пробовал, понижая-повышая голос, что раньше случалось крайне редко. Хоть и распелся немного Мишка, однако всё же предпочитал на удобной «высоте» оставаться, где он, видимо, уверен был, что не подведёт ничего.

И эта уверенность — она немного и Князя успокаивала, теперь голос у друже только иногда срывался. Сказалась постоянная разработка мышц лица и шеи да наплывший на Мишку, почти покусавший, неожиданный такой позитив. И как такого опускать на землю? Да никак! Пусть хоть альбом запишет, грустным и потом походить может.

К тому же настроение Горшка и на остальных положительно сказывалось: парни шутили, ржали, в общем, атмосфера в студии царила абсолютно несерьёзная, что только помогало в записи. Притом что Машку они заменили Димкой Ришко по прозвищу Каспер. Человек тот новый был, с ними Новый год не отмечал, но следующий, дай Ктулху, отметит. Потому что Горшок его, вроде как, принял, даже, можно сказать, с воодушевлением встретил. Брутальный парень со скрипкой! Да, то, что надо! Вообще, много у них новичков было... Слишком много. Но как без басиста?! Так и Захарыча группа получила. Не то чтобы все довольны, но спас он их. И Мишка с ним ровно. Так что вот, писались вопреки невзгодам.

Ближе к вечеру, когда устроили перерыв (а некоторые граждане — к коим теперь Князь не относился, шибко уж его пронял весь этот ужас, — ещё и перекур), к почти расслабившемуся Андрею (пружина внутри полностью расправится, только когда больничная эпопея закончится. Наверное) подвалил почти что под самый бочок Миха, с некоторым недоумением и даже отголоском обиды неожиданно выдав:

— Княже, а что это за история с крутым текстом про кладбищенского зомби-анархиста? Почему мне не показал? Почему я, понимаешь ли, от Лосяры нашего узнаю, а?

Андрей вздрогнул: вот и приплыли. Ой дурак-балбес Лосяра их, ретивый, зачем про неё вообще вспомнил? Пролежала же больше двух лет в столе, пролежала бы и больше. Да и писал он её в шутку, проникнувшись Мишкиным диким образом, по подобию и слепил... Анархиста. Только мёртвого.

Хотел после Нашествия предложить, да, того самого. Альбом надо было дозаполнить, эта шутиха была в их стиле. Михе бы понравилась. Но по понятным причинам сперва не до неё было, а потом, когда с грехом пополам дозаписывали тот альбом, даже и помыслить не смог, чтобы предложить. Да, честно говоря, и не вспомнил даже.

Недавно в тетради нарыл, а рядом Реник был. Понравился тому текст, брякать даже что-то, сочинять начал. Вот и сболтнул живому анархисту. Слегка подгорелому.

— Да ну, Мих, шуточная, — протянул Андрей, мысленно отвешивая Лосю пендель. Не скажешь же правду, что не для того тебя, дурак, спасали, чтоб снова так живо напомнить о мечте почти присоединиться к клубу мёртвых легенд и сгоревших звёзд?! А ведь теперь и не показать не получиться. Уж упрямство Горшенёвское никакие фейерверки не смогли спалить. Хотя... Ежели б спалили, то это не Миха бы был.

Так и вышло — Мишка не отстал, и после репетиции завалились они к Андрею домой. Как в старой сказке, то есть в старые времена — даже мама их на ужин котлетками накормила. А после Мишка чуть от восторга не прыгал — текст ему зашёл, так что у Андрея всё же плохо выходило злиться на Реника и тревожиться, слишком уж детской радость была, чистой... Это дорогого стоит, на самом деле:

— Ты же понимаешь, да? Тут вот такой риф можно вставить! Круто будет! Ё-моё, это ж как мы толпу заведём, Андро, ты гений!

Так и утащил Лохматик его текст домой да вместе со всей тетрадкой, что тоже не прошло без последствий, ибо там у Князя было много разного. Так и узнали, что нет, Мишаня не разучился писать мелодии на его тексты. Конечно, и наоборот делали, но соотношение было не совсем аховым, каким едва не стало до этого.

В Бунте же появилась композиция новая — «Мёртвый Анархист». Как родная встала после «Хардкора по-русски». Мятежный альбом вырисовывался, да. Нельзя сказать, что уж совсем морской... Но «Баркас» ему никто губить не стал. Как и «Науку Билли Бонса». Наоборот, Горшку вся эта тема с кракенами и борьбой со стихией зашла.

Андрей всё смотрел и думал о знаках, что жизнь подаёт. И название альбома в целом можно воспринимать как надежду: не в команде моряков бунт, а бунт команды против уготованной судьбы. Их баркас ещё походит всем ветрам назло. А дальнейшие события заставили его почти уверовать в это.

* * *

Не успел февраль как следует раскачаться, только-только день рождение князевское шумно отгуляли, отпрыгали (и Горшок тоже — как миленький прыгал и даже пиво тихонько тянул, не злоупотребляя), как, словно подарок запоздавший (не иначе как почтой из самой Америки шёл), объявился Шурка Балунов.

Ну он, в общем, и не пропадал: звонил раз в месяц примерно итак, с днюхой вот тоже поздравил. Поэтому внезапный его звонок через пару дней после шестого февраля стал весьма неожиданным. Андрей, вообще-то, уже практически спал — из клуба только-только вернулся, отпрыгали, как надо, концерт, но пришлось резко проснуться. Потому что Шурка без предисловий, почти в лоб, и выдал прострелившее ему ухо:

— Нашли мы с Иришкой врача, Князь.

Андрей обрадовался было, да внутри, несмотря на сонное состояние, будто толкнуло что-то: подозрительно звучал друже, слишком подозрительно. Не радостно, прямо скажем, что случаю не приличествовало.

— По голосу слышу, есть проблемы, — тоже не стал вокруг да около ходить. — Что там? Сумма запредельная? Но это мы... — он закашлялся, — ужмёмся, наскребём с миру по нитке. Наверное, — Андрей помрачнел. Кого он обманывает? Бугор, он и есть бугор, они и тут-то еле из долгов выползли.

— Не совсем, — Балу нехарактерно мялся. — По цене не прям дорого, почти даром, считай: расходники, койко-место, препараты всякие да услуги сестричек. Док же ради спортивного интереса работает.

— Какого интереса? — Андрей моментально вскипел. — Шур, Мишка не опытный образец. И почему спортивного, а не исследовательского? Он, что, соревнуется с кем? Счёт ведёт, скольким рожу поправил и в большой секс вернул? — последнее Князь, конечно, загнул. Но читал он и таких на форумах. И именно с такими формулировками.

— Ну вот в этом и проблема, — снова вздохнул Балунов. — Врач — какой-то талантливый молодняк. Пластический хирург, право морды править имеет, но, вроде как, по их иерархии он не лечащий врач, а ординатор, то есть студент ещё отчасти. За ним там какое-то постарше светило надзирает сквозь пальцы. «Студент» его неформально, поговаривают, давно обошёл.

— Да уж, хороший вариант... — Андрей растерялся, а раздражение его вспыхнуло сильнее. Талант — это хорошо, но вот эта горячка юности... Доку опыт, а им последствия хлебать до конца Михиной жизни, может статься, очень короткой из-за этого. — А поопытнее никак не найти?

— Не берётся никто, — сухо и коротко выдал Балу. — И намекнули, что и не возьмутся. Это шанс, Андрюх... Про него и правда с восторгом отзываются! Кого-то он после аварии собрал по кусочкам, чтоб перестали отражения пугаться, кого-то вот, как у нас, после пожаров подтянул. Ну и так, пластику делает — дамы довольны, не перекашивает, как некоторых наших звёзд попсовых. Только вот...

— Что ещё? — Андрей почувствовал необъяснимую тревогу. Частично его Шурундель успокоил. Он уже настроился вычитать всё о даровании и принять решение, но это «но» напрягло.

— Да там пятьдесят на пятьдесят, — что-то слишком уж часто его друг загорелый вздыхает, будто не с пляжа калифорнийского вернулся, а с Аляски, а ещё страшное и совсем не сказочное рассказывает. — Либо гений этот всё сделает, как надо, и будет Гаврила здоровый да красивый, либо напортачит и доломает уже то, что есть.

— Шур, не вариант, — категорично отрезал Андрей. — Не тот это случай, когда пан или пропал. Понимаешь ведь, что Мишка в случае чего может не вынести... Если это его назад отбросит, да ещё и без возможности восстановления, правильно ведь понимаю?

— Правильно, — не стал лукавить Шурка. — Но и не воспользоваться шансом нельзя. Потому что остальные и его не дают. А длинный список осложнений у любого был бы. Никто без него резать не берётся, без предупреждений о последствиях. Кто не рискует, тот не пьёт шампанское, помнишь, да?!

— А я говорю, нет! — Андрей, нервы которого сдали, уже чуть не кричал в трубку. — Какое, бл*дь, шампанское, Шур, ты что белены американской наелся или травы употребил?! Не тот случай! Мишка сейчас хоть немного петь может! А там... Чем ему заниматься? Крестиком в квартире анархию вышивать?!

— А это и не тебе решать, кстати, — Балу тоже внезапно стал куда как раздражительнее. — Миха — мальчик взрослый, сам способен решения принимать. Да и знаешь, чем ползать всю жизнь, боясь потерять дар ползания, лучше рискнуть и взлететь... или разбиться. Но петь на четверть, жить на четверть... Пусть сам решает, Князь!

— Да ты ведь знаешь, что он скажет! — Андрей был в отчаянии, хотя и понимал, что Шура прав. Миха взрослый, да, дееспособный. Однако, услышав даже про крошечный шанс, не станет и думать, а кинется прям с головой в пекло. Это для Андрея ведь пятидесятипроцентный шанс слишком ничтожен, для Михи же это половина, считай даже, совершенно иррационально, больше. Ежу понятно, какой выбор он сделает. Ещё и Старый с этим ползанием... Бесил его. Ещё б спросил, что сам Князь сделал бы, расхреначь ему какая бяка руки и лиши возможности рисовать... И музло сочинять. И вообще, жить самостоятельно. Если бы он сумел восстановиться, чтоб мало-мальски нужду самому справлять, одежду без пуговиц натягивать да есть кое-как, зажав ложку в сведённых вечной судорогой пальцах-крючках. Бр-р... Если б ему дали 50% снова рисовать и 50%, что он не сможет себе зад подтереть... Князь бы тоже рискнул. Но он бы, провались всё, в окно бы в какое не вышел. В отличие от Горшка, бл*дь!

— Почти уверен, — мрачно ответил Шурка. — И по-хорошему лучше бы промолчать. Но в таком случае, понимаешь ли, Княже меня замучит совесть. Сам же знаешь, как для Михи это важно, — он вздохнул. — Андрюх, тут же не только о внешности речь идёт — с этим Гаврила хоть как-то, но приспосабливается. Уверен, однажды сможет смириться, что разбивать девичьи сердца может исключительно голосом! А вот последнее — другое дело. Наш Миха — птичка певчая, с этим ограничением никогда не смирится. А теперь взвесь вот это всё и подумай, имеем ли мы право утаить, а? Простит ли, если узнает, что был шанс, Мишка? Подумай, я пока отключаюсь, — проворчал он тихо. — Знаешь ли, у меня тоже печатного станка нет, а звонки в родной город нынче дороги. Михе перезвоню через пару дней. Когда ты успокоишься, не будешь орать, и способен будешь либо поддержать друга, либо аргументированно и спокойно отговаривать его от этого предприятия. Я тебя предупредил, не полная же сволочь, так и пойми, Князь! — почти прокричал Балунов и действительно отрубился.

И возразить Андрею было нечего. Головной боли, конечно, у него от этого прибавилось — слишком мало времени, чтобы определиться. Как, ну как тут выбрать сторону? Любая операция опасна. Любой наркоз — это шанс не проснуться, если анестезиолог что напутал. В любом, даже самом ничтожном случае такое осложнение, как «смерть», прописано. Стоит ли рисковать? А жить вот так, ползком почти, а? К тому же вероятность именно смерти низкая, хоть и не нулевая. Что до степени отката назад, о котором говорили, 50% — её тоже никто не указывал. Да и не мог тот врач точно сказать. Он Горшка живьём не видел. Может, рассмотрит — вовсе откажется... Или шансы повысит. Те и сейчас, когда Князь успокоился, стали казаться не такими уж маленькими. Надо ж вроде оптимистами быть. Стакан наполовину полон, да, бл*дь? Это как русская рулетка с тремя боевыми патронами... Нет, вот последнее сомнение не в тему. Не убьёт ведь Мишу... Значит, русская рулетка с тремя резиновыми пулями.

Разумеется, к обозначенному хитрым, подстраховавшим свою задницу от единоличной ответственности Шуркой сроку ни хрена он не решил. Часть его безумно хотела попробовать — ради Мишки, но другая часть отчаянно трусила. Единственное, что Князев решил точно — быть рядом во время звонка.

Для этого даже уточнил, когда именно кот их, заморский, позвонит. Балу, в общем-то, не ломался — сообщил, считая, что чем больше после с Горшком будет адекватных людей, с которыми можно будет всё обмозговать, тем лучше. Оттого и граждане-заговорщики для благой вести выбрали время, когда и родители Михины были, и Андрей мог. Даже Лёха, и тот, во сюрпризец, неожиданно забежал к родителям. Хотя его не предупреждали вроде. Но кто знает Шурунделя?

Андрей просто счёл это подарком судьбы: всё-таки Лёха за Мишку искренне переживал, любил братца и, как человек флегматичный и спокойный, прежде всего думающий разумом, будет дополнительной поддержкой в отговаривании. Либо не в отговаривании, но тут уж пусть уж их коллективное решает, чем лохматиковое бессознательное: что я, трус, что ли?! Всё же к моменту, когда Балу позвонил, Андрей почти уверен был: Мишку надо отговорить, хотя бы попытаться.

Они как раз обсуждали новый текст, специально принесённый Андреем, на кухне Горшенёвых, когда раздалось пиликанье телефона. Мишка, мельком бросив взгляд на экран, обрадовался и радостно схватил трубку:

— Шурка! Привет! — зачастил в мобилку. — Да норм всё, недавно же звонил, что тут может в наших просторах измениться, плывём всем штормам назло, ё-моё!

Потом уже Мишка слушал больше, став серьёзным неожиданно. По редким фразам нельзя было бы догадаться неподготовленному человеку, вот и ранее пивший рядом чаёк под их болтовню о тексте Лёшка явно пребывал в лёгком недоумении. Значит, не Шурка его выдернул, а случай, Его Величество. А потом уж Андрей чувствовал, как всё застывает внутри:

— Пятьдесят на пятьдесят... — наконец тихо очень сказал Мишка. Это было неправильно. Андрей-то думал, что тот всеми лапками ухватится за шанс, но странно притихший лохматик его всем своим видом обратное утверждал. — Я понял, да... Да... Да, понимаю. Надо подумать, сообщу, — отрывисто закончил, как-то странно дыша.

А после Миха положил трубку так осторожно, словно она взорваться могла. Рука его слегка подрагивала. Почему-то шёпотом объяснил и родителям, которые как-то незаметно на кухне нарисовались (нет, Князь их не звал — сами поняли по изменившему тону за стенкой), и Лёшке, в чём дело.

Андрей не слушал почти: во-первых, ну что нового он услышал бы? А во-вторых, кажется, его тревожность переросла почти в панику. Однако, когда Мишка закончил рассказывать и обессиленно опустился на стул, закрыв лицо руками, а на кухне повисла тяжёлая гулкая тишина, Князь встрепенулся.

— Мих? — Андрей подскочил и осторожно дотронулся до плеча, привычно уже понимая, куда можно положить руку — на уровне инстинктов знал. Тем не менее Миха вздрогнул, как от удара, словно в замедленной съёмке поднял голову и посмотрел на него. Да уж, ошибся Князев (да и Шура тоже!) с реакцией — в глазах его лохматика не было ни веселья, ни радости, как не было и надежды. Впрочем, там не было и отчаяния тоже, сомнений. Ничего не было. Была пустота. Ледяная арктическая пустыня, в которой тонул окружающий мир. И это было хуже всего. Теперь Князев был реально напуган.

— Невелики шансы, да, Андро? — по-прежнему сдавленно прошептал Мишка. — Или… Или меня починят — ведь вероятность есть, правда, насколько — не могут сказать. Как обычно, врачи ничего не обещают, а если и обещают, то очень осторожно. И, быть может, это будет совсем... Чуть-чуть. Ничтожное изменение, которое вовсе не стоило того, чтобы и браться. А может, я даже смогу полноценно петь. И жить. — Он замолчал, будто что-то мешало ему продолжать, будто спайки от ожогов внезапно разрослись... Поэтому остаток фразы Миха буквально дохрипел: — И такие же шансы, что после операции я не смогу петь вообще. Да что там петь — возможно, что и говорить. Да здравствует доска и тоска!

Закончив фразу и, кажется, совсем обессилев, Мишка растерянно огляделся вокруг, конечно же, отметив, как резко отвернулся к окну Лёшка, потянулся, но вовремя остановился за сигаретами Юрий Михайлович, а Татьяна Ивановна так и застыла у плиты, прижав руки ко рту.

— Вот сижу здесь, — Горшок продолжил тоскливо, видя, что никто не спешит его перебивать. Все сидят, почти молнией пришибленные. — Думать надо, решать, да. А думать нечем. Голова пустая, словно оттуда по щелчку выключателя все мозги вынули. Одно тело функционирует. Страшно, Княже, так страшно... И уже давно, просто сейчас этот страх, понимаешь ли, форму обрёл! Пятьдесят на пятьдесят, называется, ё-моё! — голос Горшочка снова сорвался, выдавая непохороненные эмоции. А он всё вопрошал и вопрошал их: — Как жить-то тогда, если всё пойдёт по плохому сценарию? Я ж невезучий ни хрена, понимаешь ли... Музыка, голос — часть меня. Кто я без этого? Мишка-инвалид? Горшенев-немой? Горшок-урод?.. — Последнее слово выдохнул с такой ненавистью к самому себе, что Андрею стало физически больно. И не только Андрею.

Вот ведь, казалось бы, лови, загоняй тёпленького, благоприятный момент — давай, Князь, убеди, что и так нормально всё, и так жизнь полная, и вообще, зашибись всё. Однако у него, как говорят в народе, язык не поворачивался начать убеждать. Словно сам онемел. Не мог просто вот так вот с Михой. Особенно с таким опустевшим взглядом. Не будет ведь зашибись. Тот ведь под Новый год взял и поверил. Ему поверил. В Сказку почти. А тут... Взять и расхлестать мечту? Тем более что всё равно хреново будет — что они сейчас языки в жопу, да всю жизнь мучиться будут, а если бы, мол, рискнули... Что если неудача грядёт? Хреново. Разные степени хреновости, но там ведь и шанс есть! И вообще... Жить и без голоса можно. И музло сочинять. Можно! И выйти красиво куда Андрей, ежели чего, не даст. Постарается, во всяком случае.

— Миш... — всё-таки выдавил кое-как из себя Андрей. Он хотел сказать что-то утешительное, разумное, но все слова казались ничтожными на фоне всей этой бездны. — Миш, это… Это твоё решение. Только твоё, понимаешь? Что бы ты ни решил — мы поддержим и рядом будем... — звучало жалко. Но и сил открыто убеждать, распылять огонь — нет, так тоже не мог. Тьфу ты, пропасть!

— Мишутка, не надо, — отмерла и тётя Таня, — всё же налаживается у тебя, с лица воду не пить, нет-нет, Миша. Шурочке спасибо за беспокойство, но ты позвони, скажи, что нет в этом надобности.

— Таня! — оборвал её резко закуривший, забывшись, Юрий Михайлович.

— Ну что, Таня? — всплеснула руками мишкина мама. — Неужели неправа я?

— Мам, правда, — Лёшка отлип от окна, — всё обдумать надо. Рубить вот так не надо. И решать Мише, прав в том Андрей.

А Князь всё продолжал смотреть на Мишку, надеясь увидеть, как тает ледяная бездна в глазах, хоть и понимал, что с наскоку не решится это. Да ещё и разброд этот в стане семейном колышет утлую лодочку... М-да, может, прям всех собрать не очень идея была? Но Горшок вон от всех этих споров вокруг своей персоны лишь морщился, рассуждать вслух продолжая:

— Какое решение, Андро? Что я должен принять? Это не решение. Это рулетка. Русская. А в барабане один патрон, — услышав это Князь чуть улыбнулся: а Миша — оптимист... Один патрон из шести — это шанс куда ниже провалиться, чем половина! — И нужно либо нажать на курок, надеясь, что повезёт, или не нажимать, и всю оставшуюся жизнь провести с мучительными мыслями, что шанс был, но я сам же всё и про*бал. — Миша провёл ладонью по лицу, а у Андрея вновь сжалось сердце, потому как там он увидел блеснувшие слёзы. — Меня страх пожирает изнутри, оба варианта... — не договорил, перескочил на другую мысль. — Весь трясусь. Трус. Вот кто я. Горшок-трус, — он раскачивался прямо на стуле, точно маятник, безумно пялясь пред собой.

И вот тогда случилось непознанное. Андрей неожиданно даже для самого себя резко и сильно хлопнул ладонью по столу. Та немедленно запылала, но плевать было:

— Заткнись! — рявкнул он, пытаясь пробиться сквозь эту ледяную скорлупу отчаяния. Разбивать которую приходилось почти голыми руками. Без кирки и даже слабого молоточка. — Ты вовсе не трус! Ты прошёл через ад и продолжаешь бороться, вытаскивать себя из этой ямы! Ты поёшь, блин, через боль! Ты сражаешься каждый день! Каждый, понимаешь, да? Трус так не может! Он давно бы сдался! А ты здесь! Живой! Дышащий! Нужный в любом состоянии! И трясешься не от трусости, а от… от хреновой, несправедливой жизненной ситуации, от чрезвычайно сложного выбора, который нужно сделать. Будь я на твоём месте — так же трясся бы. Может, хуже. Понял?! — с нажимом произнёс он последнее слово, удовлетворённо отмечая, как чуть фокусируется на нём взгляд самых важных сейчас глаз. То, что там ахает Татьяна Ивановна и высматривает в нём Ягода с их батей — его волновало меньше всего.

— Но ты не на моём месте, — слишком спокойно сказал Мишка, в глазах которого ни понимания не появилось, ни ледяная пустота не растаяла. Фокусировка та наваждением оказалась, увы... Почудилось! Рано чуть обнадёжился Андрей. — Наверное, мне надо обдумать это самому. Одному. Решить для себя, — выдал, наконец, Горшок, а после...

Вполне серьёзно встал и уволокся в свою комнату, глухо стукнув дверью. Андрей мысленно чуть не застонал: ну, блин, приплыли. Если Миха от одних только этих звонков через океан опять скатится, регрессирует — он Балу с его идеями придушит.

Князев тут же помотал головой, отгоняя желание навесить кому-то виноватость. Нет, Шурка прав был. Нельзя такое скрывать. Не имели они права. Только вот и их знание этого, и честность не делали «рулетку», как Миха назвал всю эту п*здецовую ситуацию, легче. А самое плохое — у Андрея не было ни ответов, ни советов. Ни для Мишки, ни для себя. Только бессмысленное почти блеяние о поддержке. И ледяная пустыня, которая, кажется, начала расползаться и в его душе.

* * *

А тем временем за стеной Миша сидел тихо-тихо на самом краешке кровати. Старая, со скрипучими пружинами, сейчас эта кровать натужным скрипом отмечала каждый его вздох. Бесит, ё-моё! Поэтому Мишка даже дышать старался мелко и почти невесомо, чтобы не нарушать напряжённую тишину. Рядом, на покрывале, лежал телефон — холодный безжизненный кирпич, который, даже не находясь в руках, напоминал: позвонить придётся. Сделать выбор необходимо.

В комнате не горел свет. Только уродливые, растянутые тени от фонарей, странно напоминавшие тени внутри него, за окном ползли по стенам, цеплялись за потолок, дрожали на гитаре у стены… Гитара — уж она-то точно ему отдана, даже если не повезёт, правда же, да? Он может сквозь неё звучать... Может же? Но нет, тени и до этого светлого очага добрались, выворачивая наизнанку, говоря, что это уже будет не то... Был болтун великий, а стал... Печальный, злой и страшный немой!

Тени… Несколько чудовищ внутри бились не на жизнь, а на смерть. Одно, холодное и чешуйчатое, шипело о провале, неудаче, ненужности... Более того, настойчиво твердило о полной немоте. Или о едва слышном шёпоте, почти шелесте травинок (так непохожем на гордый рык уважающего себя панка!), на который обречёт его скальпель молодого хирурга.

О беззвучных концертах, на которых Мишаня будет либо зрителем, либо так, на сцене кривляться марионеткой. Или третьестепенным гитаристом, да хоть басистом — роли не меняет! Первым он в том искусстве быть не сможет — не его это, а значит, только ползти, а не лететь...

О взглядах, полных жалости или брезгливого любопытства, которые Горшок с трудом, но начал учиться переносить. Но они получат новый повод и станут сильнее, больше, больнее и навязчивее, удушающими! О жизни ещё более ущербной, чем сейчас. О заботе, что в итоге его прикончит... Или, что хуже, об одиночестве, которое его захлестнёт!

Оно, чудовище это с его предсказаниями, замораживало кровь в жилах. В таком случае, как мрачно подумал Мишка, лучше бы ему вообще не проснуться после операции. Уйти со счастливой надеждой в сердце. Хотя и с ней, надеждой этой, не всё гладко было.