глава 4: «гольфстрим». (1/2)
май 1995.
с самого начала месяца небо затянуло плотной, ватной облачностью, которая не пропускала солнце, но и дождя не давала, только давила на город тяжёлой, влажной духотой, от которой хотелось спрятаться в прохладу или просто сидеть неподвижно, стараясь не делать лишних движений. в офисе работа кипела, но кристина чувствовала, как с каждым днем нарастает напряжение, которое висело в воздухе, оседало на лицах, пряталось в обрывках разговоров, которые резко затихали, когда она входила в комнату. белов почти не появлялся, говорят, мотался по каким-то важным встречам. фил стал молчаливее обычного, только курил в форточку и поглядывал на всех с какой-то усталой тревогой. а космос... с космосом происходило что-то нехорошее, и это замечали все, но никто не решался говорить вслух. он похудел за эти недели так, что скулы, и прежде выразительные, теперь обозначились под кожей острыми, нездоровыми выступами, а глаза, всегда живые, с искоркой, смотрели то лихорадочно-возбужденно, то пусто, провально, словно он глядел куда-то внутрь себя и видел там что-то, от чего хотелось отвернуться и выблеваться. кокаин делал своё дело. кристина видела такие изменения сотни раз, в разных странах, на разных лицах, и всегда знала, чем это кончается. но здесь, в этой конторе, она не играла роль врача или спасателя — она была наблюдателем, и единственное, что ей оставалось, это фиксировать, запоминать, анализировать, но не вмешиваться.
тот вечер ничем не отличался от других. кристина задержалась допоздна, разбирая очередную порцию документов, которые принес витя перед уходом — он заглянул на минуту, поставил на подоконник очередной цветок (на этот раз какую-то нежную, почти прозрачную ветку черёмухи) и ушел, сказав на прощание: «ты особо не сиди, поздно уже. завтра доделаешь». она кивнула, но осталась. работа была важнее сна, тем более что в этих бумагах попадалось всё больше странностей, которые стоило запомнить и проанализировать на досуге. в офисе было тихо, только где-то в коридоре гудел факс, не выключенный людой, да изредка доносились шаги охранника, обходившего этажи. кристина углубилась в цифры, и мир вокруг сузился до размеров письменного стола, настольной лампы и стопки бумаг, исписанных колонками чисел.
хмельницкая не услышала, а первым делом почувствовала, как открылась дверь. это было вшито в днк, в кожу, на уровне инстинктов — ощущать чужое присутствие. тот особый холодок вдоль позвоночника, который никогда не обманывал, сколько бы лет ни прошло с тех пор, как её учили этому.
девушка подняла голову и увидела космоса. он стоял в дверях, вцепившись пальцами в косяк, и вид у него был такой, что кристина внутренне подобралась, хотя внешне не подала ни единого знака. глаза его — бешеные, с расширенными до черноты зрачками, в которых плескался самый настоящий, животный страх, смешанный с агрессией, — бегали по кабинету, по стенам, по бумагам, по её лицу, ни на чем не останавливаясь. руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, которую он пытался скрыть, сжимая кулаки, но это только делало дрожь заметнее. одет он был кое-как: рубашка наполовину выбилась из брюк, воротник расстегнут; на лбу выступила испарина, хотя в офисе было не жарко.
— сидишь? — интонация его прозвучала хрипло, с каким-то нехорошим, каркающим оттенком. — работаешь? умная, да?
кристина медленно отложила ручку, положила руки на стол ладонями вниз — жест, который должен был показать спокойствие и отсутствие угрозы. она знала: с людьми в таком состоянии нельзя делать резких движений, нельзя повышать голос, нельзя показывать страх. страх они чувствуют за версту, и он действует на них как красная тряпка на быка.
— работаю, космос, — ответила ровно, глядя ему прямо в глаза. — а ты чего не дома? поздно уже.
— дома? — он усмехнулся, и усмешка вышла кривой, дерганой, не имеющей ничего общего с весельем. — дома у меня, блять, бардак. везде бардак. а ты сидишь тут, тихая такая, умная, всё считаешь, всё записываешь. думаешь, я не вижу?
холмогоров сделал шаг в кабинет, потом еще один, и кристина увидела, как его пальцы, сжимающиеся и разжимающиеся в кулаки, побелели от напряжения. внутри у неё включился привычный механизм, который включался сотни раз в самых опасных ситуациях — холодный, расчетливый, просчитывающий варианты на несколько ходов вперед. дверь открыта. до выхода метров пять. космос тяжелее её килограммов на двадцать-тридцать, но в таком состоянии координация у него никакая. если что, она справится. но лучше, чтобы до этого не дошло.
— конечно видишь. — сказала она так же спокойно, даже чуть мягче, чем обычно. — ты молодец, космос, много замечаешь. но тебе бы отдохнуть, поспать. завтра новый день, все дела...
— заткнись! — рявкнул он вдруг, и голос его сорвался на визг, такой неожиданный в этой тишине, что даже лампочка под потолком, кажется, мигнула. — ты кто такая вообще, чтобы мне указывать? ты тут с какого перепугу? я тебя не знаю, никто тебя не знает, пришла из ниоткуда, сидишь тихо, считаешь... стукачка! стукачка ты, я понял! — кос ткнул в неё пальцем, и палец этот ходил ходуном, не в силах остановиться в одной точке.
— космос, — кристина не повысила голос, но вложила в это имя всю ту убедительность, на которую была способна. — ты ошибаешься. я просто бухгалтер. я работаю на вас. на сашу, на витю, на тебя. я деньги считаю, чтобы вас не посадили. ты понимаешь это?
он замер на секунду, и в его бегающих глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение — ровно на ту долю секунды, которая дала кристине надежду, что сейчас он развернется и уйдет. но надежда погасла так же быстро, как зажглась. вместо этого космос рванулся к ней, перегибаясь через стол, схватил за горло. сильно, до боли, пальцами впился в кожу, сжимая с той нечеловеческой силой, которая бывает у людей в состоянии психоза.
— врёшь! — заорал он прямо ей в лицо, и кристина ощутила, как кислород перестаёт поступать, рефлекторно задержала дыхание, чтобы сохранить ясность сознания. — все вы врёте! я чую! я знаю!
что произошло дальше, хмельницкая не могла бы объяснить словами даже самой себе — это было рефлекторное, вбитое годами тренировок движение, которое включалось быстрее мысли. она не думала, она просто позволила телу сделать то, что оно умело лучше всего. чуть повела плечом, смещая захват, одновременно надавила на определенную точку на его запястье — и рука космоса разжалась сама собой, словно наткнулась на невидимую преграду. он даже не понял, что произошло, просто вдруг его пальцы потеряли хватку, и он отшатнулся, на мгновение застыв с выражением глубочайшего недоумения на лице. кристина не сдвинулась с места. не вскочила, не отбежала, не приняла боевую стойку. она только чуть отодвинулась на стуле, увеличивая дистанцию, и посмотрела на него с тем же спокойствием, с каким смотрела всё это время.
— тише, космос, — сказала она негромко. — всё хорошо. никто тебе врать не собирается.
холмогоров смотрел на неё, и в его глазах мелькало что-то странное: смесь ярости, недоумения и вдруг, совершенно неожиданно, детской, беспомощной обиды. руки его всё ещё тряслись, дыхание сбилось, он открывал и закрывал рот, пытаясь что-то сказать, но слова не шли. в этот момент дверь распахнулась. на пороге стоял фил. он был в майке и тренировочных штанах, видимо, приехал откуда-то, услышал шум. лицо у него было спокойное, но глаза смотрели на космоса с той особенной, тяжелой тревогой, которая бывает у людей, которые любят и не могут помочь.
— кос, — сказал он негромко, но в голосе его прозвучала такая сила, что космос вздрогнул и обернулся. — пошли. поговорим.
космос сделал шаг к нему, потом остановился, обернулся на кристину, и в его взгляде вдруг мелькнуло что-то похожее на стыд. короткое, почти незаметное, но она успела его увидеть.
— я... — начал он, но фил уже подошел, взял его за плечо, осторожно, но твердо, как берут маленького ребенка, который не может сам справиться с собой.
— пошли, говорю, — повторил валера, и космос вдруг обмяк, позволил увести себя, как марионетка, у которой обрезали нитки.
у двери фил обернулся и посмотрел на кристину. в этом взгляде было и извинение, и благодарность, и какая-то глубокая, почти отцовская усталость от того, что приходится разбирать то, что натворили те, кого ты любишь.
— ты это... — сказал он тихо. — не принимай близко к сердцу. он не в себе. я с ним поговорю.
кристина кивнула, не сказав ни слова. дверь закрылась, и она осталась одна. в кабинете было тихо. только сердце её колотилось где-то в горле, хотя она не позволяла себе ни одного лишнего движения, постепенно успокаивая пульс. через несколько секунд он вернулся к привычным пятидесяти пяти ударам в минуту. кристина посмотрела на свои руки. они лежали на столе, совершенно спокойные, даже пальцы не дрожали. тело не выдало страха. но внутри, там, где обычно было пусто и холодно, вдруг что-то шевельнулось.
она думала об этом трясущемся, бешеном, потерянном человеке, который видит врагов там, где их нет, и разрушает себя с каждым днем всё быстрее. и знала, что ничего не может сделать. потому что её работа — не спасать. её работа — наблюдать. кристина мягко провела пальцам во волосам, чуть массируя кожу головы, прикрыла глаза и сидела так несколько секунд. потом убрала руки, выпрямила спину и посмотрела на своё отражение в темном стекле. за окном начинался дождь, первые крупные капли забарабанили по стеклу, смывая пыль и духоту этого странного, нервного мая. кристина слушала этот дождь и думала о том, что где-то там, в этом городе, в этой стране, в этом мире, есть люди, которым она могла бы помочь, если бы была другой. если бы не была тем, кем была. если бы её с детства не учили, что жалость — это слабость, а слабость — это смерть.
но она была собой. и ничего не могла изменить.
хмельницкая встряхнула головой, собрала бумаги в стопку и выключила лампу. в темноте её шаги звучали особенно громко — «цок-цок-цок» по пустому коридору, мимо приемной, мимо кабинета белова, мимо кухни, где на столе осталась недопитая кружка чая. она спустилась по лестнице, кивнула охраннику на выходе и вышла в ночь. дождь хлестал по лицу, по волосам, по тонкой блузке, которая мгновенно промокла насквозь, но кристина не ускоряла шаг. она шла медленно, позволяя воде стекать по щекам, смешиваясь с тем, что нельзя было назвать слезами, потому что, кажется, слёзные железы ей тоже удалили. или нет? она не помнила.
где-то на полпути к метро девушка остановилась на долю секунды, подняла лицо к небу и закрыла глаза. дождь омывал веки, губы, шею, всё тело, смывая чужое прикосновение, чужой страх, чужую боль, которые она только что впустила в себя.
***
май перевалил за середину, и москва постепенно нагревалась, как огромная печь, которая с каждым днём отдавала всё больше накопленного за зиму холода, превращая его в тягучую, липкую духоту, от которой не спасали ни открытые нараспашку окна, ни вентиляторы, гудевшие в каждом кабинете натужно и безнадёжно. в офисе на цветном жизнь текла по заведённому распорядку, но кристина чувствовала, как что-то неуловимо меняется в воздухе. не только погода, но и отношения, взгляды, те мелкие детали, которые для неопытного глаза остаются незамеченными, но для неё, обученной замечать всё, говорили о многом. белов стал вызывать её чаще. не только с бумагами, но и просто для разговоров, в которых она всё больше чувствовала не столько начальника, сколько человека, ищущего живое участие для кривой исповеди. конечно, это видела и люда. и кристина знала, что видит, хотя секретарша молчала и вопросов не задавала — не её уровня, не её ума, да и просто не хотела знать того, что может быть опасно.
с витей тоже происходило что-то, чему кристина не находила названия. он не лез, не давил, не требовал, но его взгляды, его задержки в её кабинете чуть дольше необходимого, его цветы на подоконнике — всё это создавало между ними поле напряжения, которое невозможно было не замечать. она не давала ему повода, держалась ровно, дружелюбно, но без кокетства, без тех женских и профессиональных уловок, которые могли бы обнадёжить. но напряжение оставалось, и люда, с её острым глазом, цепляла это краем сознания, хотя молчала и тут.
в тот день кристина задержалась в офисе дольше обычного, когда разбирала очередную партию документов, которую принёс нарочный, и не заметила, как стрелки часов доползли до девяти вечера. за окном уже стемнело, в коридорах было тихо, и кристина откинулась на спинку стула, потёрла переносицу, чувствуя, как глаза начинают слипаться от напряжения, и в этот момент в дверь постучали.
— можно? — секретарша аккуратно приоткрыла дверь, и хмельницкая тут же считала её выражение лица: смесь любопытства, усталости и какого-то смутного беспокойства. — чай будешь? я себе заварила, а одной скучно.
— а, давай. — кристина посмотрела на часы, потом на неразобранные бумаги и махнула рукой. — всё равно уже голова не варит. посидим немного.
они прошли на кухоньку — маленькую, тесную, заставленную старой мебелью, которая, кажется, помнила ещё советские времена. люда уже разлила чай по кружкам — себе, покрепче, с сахаром, и кристине, с тем минимумом заварки, который та предпочитала. на столе лежала раскрытая пачка печенья «юбилейное» и стояла вазочка с конфетами, которые кто-то принёс давно и уже никто не ел. люда села напротив, обхватила кружку ладонями и уставилась в окно, за которым чернел пустой двор и редкие огни машин на цветном.
— устала я чего-то сегодня, — сказала она негромко, и в голосе её послышалась та особенная, женская усталость, которая бывает не от работы, а от жизни вообще. — день какой-то дурацкий. с утра всё валилось из рук, космос опять приходил злой, орал на кого-то по телефону, потом звонил какой-то мужик, требовал белова, пришлось объяснять, что белова нет и неизвестно когда будет… короче, бедлам.
кристина слушала, прихлёбывая чай, и в который раз отмечала про себя, как много может рассказать о человеке вот такая обычная, бытовая болтовня. люда не жаловалась — она просто выговаривалась, сбрасывала напряжение дня, и кристина позволяла ей это, потому что знала: в этом мире, где правят мужчины и их жестокие игры, женщинам нужно держаться друг друга, даже если они не отдают себе в этом отчёта.