бонус (1/2)

Лучи закатного солнца скребутся по коже, и Ким откидывается назад, тянется взглядом к Порче, оглаживает и любуется.

– Нравится? – ухмыляется младший, щуря глаза.

– Нравится, – просто выдыхает Кимхан. И тянется, чтобы сфотографировать Порче, оглаживаемого светом.

Спустя месяцы после ему легко говорить – не скрываясь, не обдумывая долго, не пытаясь подстроиться, – и он говорит. Иногда так заговаривается, что смущенный Порче – казалось бы, его уже давно не смущают слова на грани и по грани, но от довольно обычных, по мнению Кима, слов о красоте младшего, тот заливается краской, – кладет ладонь на его рот, розовеет щеками и бормочет, что Ким предвзят, язык без костей. Вылизывает его же позже, пряча краску до тех моментов, когда краснеет совсем не от слов.

– Хотел бы я уметь рисовать, – наклоняет голову Кимхан и смотрит на то, как всполохи желто-оранжевого проходятся там, где хочется самому Киму пройтись губами. – Я бы рисовал тебя бесконечно.

– Скажешь тоже, – Порче закрывает ладонями щеки, отворачивается, но почти сразу же поворачивается обратно, смотрит нечитаемо: – Ты, вот серьезно, так считаешь?

Кимхан задумывается, пытаясь понять, что имеет в виду его парень. Считает, что хотел бы рисовать бесконечно, чтобы показать, каким прекрасным является Че? Или считает, что Че является настолько красивым, что Киму хочется ущипнуть себя, чтобы удостовериться, что эти годы – это не сон?

– Я не совсем понимаю, – хмурится, когда Порче вздыхает и отворачивается, так и не дождавшись ответа. – Ты очень красив, Порче, если ты об этом спрашивал. И я – правда, очень, – хотел бы нарисовать тебя, но без должного умения не посмею.

– Ты предвзят, Кимхан, любовь моя, – выдыхает Че – как-то странно, обреченно, больно – Ким не сразу разбирает все это.

Тянется руками, обхватывая талию парня, заваливает на себя, устраивая на своей груди, пальцами ведет по шее и ключицам.

– Порче, жизнь моя, послушай, – начинает тихо, словно кто-то подслушать может на пустой площадке за городом. – Признаю, что я могу быть предвзят, но я бы не стал говорить тебе то, что не имею в виду... – осекается под строгим взглядом снизу вверх. – Ладно, я могу сказать хуйню в пылу ссоры, но остальное – чистая правда. Но ты же слышишь о своей красоте от других. Макао же, истрепавший мне нервы своим языком, – Ким аж дергается от воспоминаний, когда Као впервые при нем посмотрел на Че и выдал, что у того очень красивые запястья. Это потом уже Киму объяснили, что Макао говорит, что думает, и не скрывает под словами подтекста, а тогда ревность разогналась, остановленная слишком понимающим взглядом знающего его Порче. – Да и он как-то упоминал, что студенты и студентки в коридорах шеи сворачивают на тебя. Кстати, почему я об этом узнал от него? – не осуждением, простым интересом.

– Не смотрю я на других, знаешь же, – бурчит Порче, впечатываясь губами в шею и замирая так.

– Знаю, – соглашается Ким. – Хочешь, мы твою фотографию запостим на моем аккаунте? Конечно, найдутся те, кто попробует оскорбить, без этого никак, но тех, кто напишет правду о твоей красоте, будет больше, я уверен.

Порче заходится краской, но ничего не говорит, задумывается. Ким не торопит. Это же будет официальное заявление об их статусе, пусть и фотографии из аэропорта уже разлетелись, но то – от фанатов, не от самого Кима-Вика. Порче целует его в шею и ворочается – Ким держит, чтобы не соскользнул с нагретого солнцем капота, – приподнимается на локте и смотрит, смотрит, смотрит.