Часть 1 (1/2)
Воздух пахнет жарой, городом и пылью – и чем-то сладким, цитрусовым, забираясь внутрь, щекоча ноздри и вызывая воспоминания двухгодичной давности. Свет ярко вспыхивает, заставляя зажмуриться на мгновение, когда крепкая ладонь ударяет по выключателю на обшарпанной – судя по тому, как кожа мазнулась до царапин, – стене. Но без зрения тревога вырастает в гору, которую он видел лишь на фотографиях, и вынуждает распахнуть глаза и оглядеться, смаргивая влажность. Внутри небольшого помещения пустота, лишь у правой стены, на которой дыра вентиляции, стоит деревянный ящик с навесным замком.
Опрометчиво.
Такой замок даже не обязательно взламывать, можно просто снести металлические петли тяжелым предметом, и все секреты перестанут быть ими.
Ким недовольно цокает. Оп-ро-мет-чи-во, блять. Он опускается на колени, марая темную джинсу серо-коричневой пылью. Загрязненный воздух – признак цивилизации, как сказал бы Танкхун. Или он уже говорил так, в далеком прошлом, когда их детство было детством. Достает из кармана отмычку и возится с замком дольше обычного, потому что ладони влажные – то ли от температуры, зашкаливающей в эти дни, то ли от нервозности, – отмычка то и дело соскальзывает, когда кажется, что вот-вот, и раздается щелчок движения механизма и выкидывания дужки из корпуса.
Щелчок.
Ким выдыхает и вынимает дужку из петлей. Последний шаг. И шанс, вероятно, тоже последний. Довольно глупо, как он считает, но надеется на шанс. Сгибает и разгибает пальцы несколько раз, до тянущей боли в мышцах ладоней, и только после этого откидывает крышку. Внутри ящика – пластиковые непрозрачные пакеты с наклеенными на них стикерами. Буквы потускнели почти до исчезновения, но Ким уверен, что прочесть можно. Иначе бы ему не оставили все это добро.
Смартфон коротко пиликает, и парень чертыхается, ругает сам себя за то, что не поставил на беззвучный, спеша после долгой съемки, где нужно быть на связи с менеджеркой постоянно, застрявшей на континенте из-за недельной погоды, не дающей выпускать самолеты в рейс. В рекламе какого-то крема Кима мажут – поверх уже имеющегося слоя консилера и тона, скрывающего синяки под глазами, стремящиеся к черноте, и мелкие царапины, оставшиеся после скольжения лицом по полу кабинета, – этим самым кремом, но почему-то на два-три тона светлее, чем нужно. В зеркале отражается недовампир, воспаленные глаза краснотой выделяются, линзы не делают погоды, сверкая светло-зеленым, капли не помогают, и сухость едва не вызывает слезы. Ким работает в режиме двадцать пять на восемь и перестает видеть в отражении себя.
«я не отступлю» – и следом эмодзи стакана с бабл-ти.
– Черт! – Ким бьет кулаком в пол, когда понимает, что выбора – и времени – у него не остается.
Выбора и не было, а времени хотелось бы больше.
План отсутствует как факт, и такого же отсутствия списка действий Ким не помнит, каждый раз просчитывая все шаги до финала. Просчитываясь с Порче, конечно же. В тот раз план полетел в известном направлении задолго до того, как Ким осознал, что отклонился от своих же пунктов и графиков.
И он бы доверился плану Танкхуна, плану Порче – хотя он даже не знает, это один план или два независимых друг от друга, – да только у Кима больше вводных и данных. И больше вопросов.
Кидает пакеты в черную сумку с золотой надписью, вслушиваясь в металлические звуки внутри, и поднимается на ноги, оставляя ящик открытым. Секретов в нем больше нет, они скрыты тканью и пластиком. Поднимает голову и ухмыляется в камеру, дергая рукой, надеясь, что запись уходит в никуда. Было бы обидно прохерить все сейчас, когда до финала слишком близко.
Оглядывает улицу, слишком пустую в этот час, и закрывает дверь, продолжая наблюдать за окнами и поворотами. Слишком пусто. Внезапная сирена, взвывшая в паре кварталов к северу, дает ответ – не тут пусто, а там людно. И думает, что это не случайность. Тот же автомобиль, к которому спешил, когда сбросил руку Порче, пытаясь вывести его из-под удара, скрывает его от отсутствия слежки. И если Танкхун знает хоть что-то об этом месте, то записи с камер уже исчезли.
Он барабанит пальцами по рулю, на автомате лавируя между автомобилями и следя за сигналами светофоров. Разум лишь фиксирует остановки и повороты, тут же убирая их глубже, не позволяя мыслям сбиться.
У Кима два варианта: в пакетах именно то, о чем он подумал, увидев их, и тогда он знает, кто из братьев прав, а кто виновен; в пакетах новая загадка или ответ на невопрос.
***
В кондо слишком жарко, хотя Ким уверен, что выкручивал температуру кондиционера до минимума перед уходом. Он тянется к пистолету, привычно засунутому под пояс джинсов, когда видит неоново-зеленое нечто в проеме.
– Хиа, – выдыхает он, отчаянно желая протереть глаза и ущипнуть себя за бедро, чтобы удостовериться, что его пи в его, кимовском, кондо – это реальность.
– Кимми, – тянет Танкхун высоким голосом, но сразу же возвращается к уже непривычному для него и обычному для других людей тону. – Биг впустил меня. Не то, чтобы я не знал код на двери, – и то, что ты его изменил, – ты предсказуем, но я подумал, что это было бы чересчур, вламываться. О, предсказуем только для меня, не волнуйся, он не догадается.
– Бигу выдать премию за это?
Ким осознает, что все еще держит рукоятку пистолета в ладони, отпускает ее, позволяя черной, вышитой серебристыми линиями рубашке скользнуть обратно, прикрывая поясницу. Входная дверь пиликает закрывшимся замком, когда парень делает шаг вперед. Один щелчок выключателя заставляет полосы подсветки под потолком и над полом загореться розовым, и Ким едва не закатывает глаза, решая, что пульт надо прятать дальше. Да и вообще прятать, раз теперь у него будут неожиданные посетители не в виде неудачливых киллеров. Не то, чтобы те появлялись часто, но бывало, после последнего пришлось делать срочный ремонт, меняя покрытие пола, когда трем телохранителям, под присмотром и комментариями Бига, конечно же, не удалось оттереть кровь. Ким может поклясться, что в том, что его адрес стал известен в некоторых кругах с полгода назад, имеется заслуга отца. Переезжать хочется еще меньше, чем преклониться перед Корном.
Танкхун поднимает руки и взмахивает ими, гоняя разгоряченный после летнего дня воздух и возвращая мысли младшего в сейчас.
– Кондиционер сдох, кстати, – замечает он. – И без моей помощи. Тут уже была преисподняя, когда я вошел.
Ким поднимает бровь, потом опускает ее и снова тянется к поясу джинсов. И Танкхун не может не заметить этого движения.
– Биг все проверил, – быстро говорит старший. – Ким, ты же не думаешь, что мы бы рискнули? Что я бы рискнул?
Кима отпускает. Ткхун бы не стал рисковать, значит, кондиционер сдох сам. Среди лета это довольно-таки премерзко, но с тем количеством денег, что у Кима и всей его семьи лежит на счетах, быстро поправимо.
– Надеюсь, Биг уже нашел и проблему, и решение и тащит свою задницу сюда, – бормочет Ким, проходя вглубь квартиры, намереваясь кинуть сумку – желательно там, где старший не сунет в нее нос, – забраться в душ и выкинуть старшего на улицу. Последние два пункта борются за свои места.
Танкхун не идет за Кимом, а сворачивает на полпути, направляясь в кухню, где сразу же залазит в холодильник так, словно не проверил его во вторую очередь. В первую – после того, как Биг обшарил кондо и подтвердил, что здесь нет и не было никого, – он залез за портрет Вика и несколько минут смотрел на красные нити, барабаня пальцами по предплечьям. Ким смотрит на эту сцену, загружая запись с одной из скрытых камер, запоздало понимая, что надо было проверить их до того, как он сам открыл дверь.
Засовывает сумку в шкаф, в отделение с кодовым замком, закрывает и в несколько движений мешает цифры, хватает случайную футболку привычного черного цвета и еще более черные хлопковые брюки и оставляет дверцу шкафа открытой – у Танхкуна особая любовь к закрытым шкафам. Особенно к кимовским закрытым шкафам. Ким абсолютно не скучает по временам, когда Танкхун не мог выйти из комплекса и уже тем более ворваться в кондо.
Открывает дверь в ванную комнату, долго смотрит на передвинутые баночки и бутылки на полке и незнакомый пакет с чем-то, что оказывается солью с запахом кокоса, вздыхает и бросает сменную одежду на сушилку. Скребет ногтями по щеке, беспокоя раздраженную уже смытой косметикой кожу. И думает.
Решает, что очень вряд ли Танкхун свалит из кондо без разговора, и мысленно записывает в свой график принятие ванной с той самой новой солью на завтрашний вечер – послезавтра у Вика выходной, и слишком маловероятно, что отец вызовет Кима после случившегося две недели назад. Оставляет смартфон и пистолет на тумбе около раковины, прижимает ладони к мраморной поверхности и в отражении ищет себя. Да, он тут, Вик – и нечто, между зомби и вампиром, – отступил, остался в павильоне, где проходила съемка. Стягивает рубашку – глаза щурятся от боли, – и джинсы, кидает их на пол, замечая, что корзина для белья осталась в небольшой комнатке справа от ванной, где стоят стиральная машина и сушилка. Трусы и носки летят туда же, когда Ким понимает, что не взял сменные. Впрочем, его никогда не обвиняли в скромности.
***
После душа, с полотенцем на бедрах и другим на голове, с комком одежды в левой руке Ким замирает в трех шагах от проема, ведущего в кухню, наблюдает за Танкхуном.
Тот достает две бутылки воды, красное яблоко и контейнер, подписанный сегодняшней датой. Ставит все на стол и долго смотрит на рисоварку, с которой даже не сорвана заводская пленка. Он бы удивился – и попытался бы утащить Кима к монахам, вереща, что в его брате духи, – если бы рисоваркой пользовались. И плитой. И духовкой. Всем, что не микроволновка, в общем-то. Наверняка в каком-то из контейнеров, часто привозимых Бигом теперь уже из дома второй – нет, вегасовской, поправляет себя мужчина, – семьи, есть готовый рис. Но хочется свежий, а не двухдневной давности. Танкхун непривычно озвучивает все свои мысли в, как он думает, пустоту. Кондо дает глоток свободы всем, кто сюда входит. И Танкхуну больше, чем его братьям, нужна эта свобода, пусть и его комнаты регулярно проверяются и очищаются от жучков отца. Тот, хоть и поверил в сумасшествие сына, не оставляет попыток слежки. Киму хочется верить, что безуспешных.
Ким знает о том, как и с чьей помощью Танкхун исчезает из комплекса, пока все – почти все – его обитатели думают, что тот занят очередным просмотром очередной дорамы. Кимовский жучок обнаружен, но оставлен. Танкхун знает, что Ким знает.
– Я надеялся, что ты уже сбежал из этой преисподней, – в словах Кима ничего, кроме шутки. – Биг что, на заводе собирает новый кондиционер?
Танкхун оборачивается, когда Ким включает верхний свет и заходит в кухню, приближаясь к столу по другую сторону от брата, который почти не моргает, прослеживает взглядом все – те, что видны сейчас, – шрамы на теле младшего, насчитывая с десяток свежих, и вздыхает.
– Что на этот раз?
– Я не сорвал последнюю сделку Кинна, – пожимает плечами Ким, вытирая волосы полотенцем. – Даже помог, получается, после первых выстрелов банда быстро согласилась на сотрудничество, испугавшись, что без помощи Кинна и его парней им самим не выбраться из заварушки.
– Так это был ты, – восклицает Танкхун, впрочем без удивления. И подтверждает словами: – Я так и подумал. Кто б еще выстрелил только в новую крысу отца, не пытаясь попасть в других.
– Вот и наш папочка это понял, – младший не меняется в лице, только зубы сжимает, когда надевает футболку и тревожит движением и тканью еще не зажившие раны. Распахивает полотенце, позволяя ему упасть на пол и наклоняется, втаскивая себя в штаны. – Как и понял то, что у него нет доказательств того, что я специально это сделал. Порш не всегда дурак и намеки понимает. Против того, что Кинн внезапно взял с собой больше людей, Корну предъявить нечего.
– Что не помешало наказать тебя, – шипит Танкхун, показывая, что если бы не план – его или их общий, все равно, – он бы уже опустошил обойму в голову их неуважаемого отца.
– И позволило мне добраться до еще одного тайника, – ухмыляется Ким, дергая полотенце на голове и роняя его на пол, а себя на стул. – Рис в шкафу и, возможно, еще не испортился. А он портится, кстати?
Танкхун шипит что-то похожее на «если бы я не гонял парней с едой для тебя, ты бы умер от голода, с твоими навыками ведения быта», пока промывает рис.
***
В Бига летит декоративная подушка, когда тот сорвавшейся с головки шурупа отверткой проезжается по стене рядом с кондиционером, оставляя белую царапину поверх темно-бордовой, почти черной краски. И это подушка, а не что-то тяжелое и более опасное только потому, что кондиционер начинает работать, загоняя прохладу в гостиную.
Ткхун взвизгивает, стаскивает Бига за подол рубашки с высокого стула, притащенного сюда из кухни, и встает в поток воздуха, откидывает волосы, прилипшие к лицу, а потом косит глаза на Кима:
– Малыш Че бы предложил перекрасить стены, – пальцем тыкает в царапину и цокает. – Ему больше идет светлое помещение.
Ким задыхается и готовится отрицать тот факт, что он бесконечно много думал, представлял, мечтал о том, чтобы Порче делил с ним кондо. Или все, что тот захочет. Но вероятнее, тот хочет не делить с Кимом ни жилье, ни жизнь.
– О, в твоей умной, очаровательной голове сейчас точно неверные мысли, – Танкхун разворачивается и хватает Кима за плечи, сжимая пальцы. – И чтобы ты не надумал лишнего, мы сейчас идем к еде, и ты рассказываешь о тайнике. Ты тоже, – переводит взгляд на телохранителя. – И тебе идет не быть пингвином.
Когда Ткхун тащит Кима за собой и не видит лица Бига, тот закатывает глаза – Ким отмечает это и дергает головой в подобии одобрения. Биг и сам не в восторге от костюмов, но он – и теперь уже Ким, – уверен, что Танкхун знает, чья футболка сейчас на телохранителе.
– У Чана хороший вкус, – кричит уже из кухни Танкхун, то ли имея в виду футболку с надписью «Not all men are annoying. Some are dead», то ли самого Бига.
Точно, Танкхун знает.
***