II. Влюбленные (1/2)

«Жизнь — игра, первое правило которой — считать, что это вовсе не игра, а всерьез»

Алан Уоттс

Весна 1984 года

Ливерпуль, Великобритания

В последние дни марта, выдавшиеся достаточно теплыми, термометр показывал сорок четыре градуса<span class="footnote" id="fn_24121127_0"></span>, когда из входных дверей выбежала девочка в лиловой курточке с задорной улыбкой. Следом, придерживая ей дверь, вышел русоволосый мужчина, свободной рукой пытаясь застегнуть молнию кожаного блейзера. Стоило ему отвлечься, как она уже спустилась на подстриженный газон, зачарованно наблюдая за пробивающейся сквозь кору уснувших деревьев зеленой листвой, завернутой в аккуратные пучки. Скорый приход полноценного тепла чувствовался и в пении птиц, которые принесли с собой первое апрельское дыхание. Прохладной короткой зимой она мало выходила на улицу с родителями, предпочитая проводить время в своей комнате.

— Лиззи, не убегай далеко, — сделал ребенку замечание Оскар, но Элизабет, кажется, пропустила его слова мимо ушей.

Даже находясь в своем чудесном придуманном мире, наполненном динозаврами, крохотными феями и прочей волшебной нечистью, даже погружаясь в него с головой иной раз слишком часто, она не могла не видеть разницы в отношении со стороны родителей. Элизабет была привязана к матери Элен, с радостью мчалась ей навстречу, встречая после очередного дежурства, а та в свою очередь, чувствуя вовсе не британскую вину, что дочери приходится проводить дни вместе с няней, старалась самостоятельно укладывать её в постель и уделять воспитанию хотя бы пару минут из свободного времени. Что до ее отца Оскара, также нередко допоздна решавшего офисные дела, то ему, возможно, в силу раннего возраста для такой роли, было трудно объяснить ребенку, что игры не всегда стоят на первом месте. Их маленькая молодая семья являлась своеобразным эталоном жизни в Эвертоне<span class="footnote" id="fn_24121127_1"></span>, куда они перебрались сразу после свадьбы: у них, казалось, было всё — английский коттедж из красного кирпича, патриотичный трехдверный внедорожник люксового класса, брак, процветающий в любви и согласии, и прелестная белокурая дочь.

Оскар Страссер и Элен Гэблдон, близко знакомые с детства, начали встречаться в выпускном классе ливерпульской школы имени Джеймса Алсопа. Он был прагматиком, она была созерцателем — оба, идеально друг друга дополняя, мечтали о классическом сценарии отношений из черно-белых фильмов и, будучи хорошо обеспеченными благодаря её отцу и его матери, понимали, что хотят получить от жизни. Так он, инженер по образованию, пришел к изучению тонкостей управления и вел дела в собственном растущем бизнесе, а она, испытывавшая особую страсть к биологическим наукам, выбрала стезю врача, позднее устроившись под руководство в частную больницу к хорошему специалисту общей медицины.

Что до почти трехлетней Элизабет, — сокращать столь красивое имя, по мнению Элен, имели право лишь близкие родственники — то для любопытных носов соседей одно до сих пор оставалось загадкой. Как могли бездетные молодые люди, по всем признакам не собирающиеся стать родителями, внезапно пропасть на полгода и столь же неожиданно вернуться уже с ребенком? Появлялись разные слухи. Кто-то говорил, что Элизабет появилась на свет очень рано и, недоношенная, имела большие проблемы со здоровьем, из-за чего её и скрывали от посторонних так долго; кто-то с иронией подмечал, что у нее удивительно виридиановые<span class="footnote" id="fn_24121127_2"></span> глаза, несмотря на голубые у матери и не лишенные некоторого голубоватого отлива у отца. Однако все трое были обладателями светлых волос, почему общество вскоре все же успокоилось, решив, что если и существуют какие-то проблемы, то Страссеры должны решать их самостоятельно, без какого-либо вмешательства.

— Нас точно ждут? — уже в салоне автомобиля послышался тонкий наивный голосок Элизабет.

В коротком вопросе, не свойственном маленькому ребенку, сквозила характерная для неё недоверчивость.

— Разве может быть иначе, если твоя мама заканчивает работать в одно и то же время, милая?

Она выпятила нижнюю губу и скрестила крохотные ручки на груди, демонстрируя Оскару вселенскую обиду: ей моментально стало казаться, что она сказала что-то глупое. Она так легко обижалась! Как Оскар ни старался, у него далеко не всегда хватало такта и умения подобрать слова, чтобы ответить Элизабет на её, детском языке, а она не понимала необоснованных требований и правил, смысл которых до нее не доносили. Неожиданные отлучки на конференции на материк или в сторону Северной Америки, к его истинно прагматичному удивлению, не способствовали налаживанию отношений между ними. Поскольку голову Элен занимали пациенты и карьера врача и Элизабет уже не требовала её круглосуточного внимания, вторая всё чаще была предоставлена либо няне, либо самой себе, предпочитая прогулкам на свежем воздухе игры в заботу со своими бесконечными куклами и плюшевыми зайцами и рисование, пусть последнее у нее получалось не очень.

Машина затормозила перед нужным зданием спустя десять минут, и внимание заскучавшей за время дороги Элизабет отвлеклось на молодую женщину, кутающуюся в голубое пальто. Элен оживленно смеялась, то и дело поправляя совсем растрепанную прическу, и вела диалог с неизвестным Элизабет мужчиной во врачебном белом халате, старше её раза в два, если не в три. На всю улицу раздался протестующий гудок автомобиля.

— Мистер , еще немного — и она поселится в больнице, прямо у стойки регистрации, — с нескрываемым сарказмом крикнул Оскар мужчине, открывая окно со своей стороны.

Элизабет на заднем сиденье вздрогнула, чувствуя кожей неприятный фальцет.

Элен и мистер Дербишир рассмеялись и, пожав друг другу руки на прощание, разошлись в противоположных направлениях. Она, на ходу приведя в порядок волосы, подхватила приоткрытую дверь и опустилась на давно закрепленное за ней место рядом с Оскаром, с широкой улыбкой его поцеловав. Обернувшись, Элен ласково потрепала Элизабет по голове, с легким недовольством отметив, что та в очередной раз погрузилась в свои мысли и, возможно, снова переживала по-пустому, что необходимо было мягко и настойчиво пресекать.

— Как день прошел, принцесса?

— Хорошо, — показывая ровные молочные зубки, просияла Элизабет, радуясь, что её наконец готовы выслушать, — сначала мы играли в театр, потом читали, а потом папа заставил собираться и не сказал, что мы едем к тебе.

— Опять выдумываешь, Лиззи?

Стоило отцу подать голос, как она снова насупилась. Оскар не поощрял её склонность к излишнему драматизму и преувеличению, возникновению не существующих на самом деле деталей произошедшего, не совсем ласково называя «врунишкой». Кроме того, у нее была еще одна дурная привычка — говорить о себе во множественном числе, почему не всегда было понятно, имеет она в виду только себя или себя вместе с няней. Элизабет, казалось, с пеленок боялась посторонних людей и самостоятельности одинаково сильно, из-за чего создала в воображении своих сторожей, которых, разумеется, видела лишь она и которые её покинули с наступлением двух лет. Оскар пытался приучить ребенка к ответственности, оставляя её наедине с самой собой, и не возымел успеха, то ли потому, что девочка всё же была чересчур привязана к родителям, то ли потому, что выбрал не самый подходящий способ для решения проблемы.

— Элизабет, — Элен мягко дотронулась до хрупкого плечика дочери, успевшей задремать по дороге, — просыпайся, дорогая, пора ужинать, а тебе еще надо переодеться.

Будущий полноценный врач общей медицины и молодая по меркам Соединенного Королевства мать Элен была воспитана в убеждении, что последний прием пищи должен проходить в более торжественной обстановке, чем его предшественники, — заставляя Элизабет надевать почти праздничное платье, она и сама принаряжалась, сбрасывая вместе с повседневной одеждой оковы рабочего дня. После с особым наслаждением она запускала лощенные пальцы в роскошные волосы дочери и сооружала из них особенно прекрасные косы. Элен Страссер нельзя было назвать перфекционистом в привычном понимании слова, но в собственном доме она стремилась контролировать многое. Оскар не настаивал на ежевечернем празднике живота и души, однако она всё же стремилась создать даже из обычного ужина нечто выдающееся, с лоском подавая на стол — разумеется, Элен предпочитала готовить сама, чтобы предотвратить у Элизабет приступ пищевой аллергии, — такие тривиальные маринованные овощи и бифштексы.

В тот вечер дочь, справившись с едой быстрее родителей и ненадолго забыв о правилах приличия, пока они неспешно орудовали столовыми приборами, ловко выбралась из-за стола, с интересом разглядывая небольшую столовую и неосознанно стараясь её запомнить. Уже вторую неделю Элизабет проявляла интерес к полке углового шкафа, куда она не могла дотянуться и где была выставлена коллекция миниатюрных фигурок из фарфора, принадлежащая Элен. Если бы только мама позволила поиграть с ними хоть пять минут, она бы могла разыграть почти настоящий балет на своей игрушечной сцене для кукол! Ей было совершенно по-детски страшно даже спрашивать разрешения открыть стеклянную дверь, разглядеть свою мечту поближе — оставалось любоваться издалека и надеяться, что с возрастом у нее появится чуть больше смелости.

В этих мечтах Элизабет и застала няня, робко остановившаяся на пороге комнаты и напомнившая, что пора ложиться. Она бы предпочла послушать перед сном одну из сказок Элен, которые та великолепно читала вслух, но лишь согласно кивнула и осторожно поцеловала её в щеку, не став высказывать свое желание вслух: Элизабет не умела делать первые шаги, чаще отмалчиваясь и после так же, без слов, переживая.

— Кажется, придется остаться в Монреале на весь июнь, — наконец заговорил Оскар, едва наверху хлопнула ольховая дверь в детскую. — Мне и самому не хочется оставлять тебя одну, что поделать. Мистер Трассман напомнил, что шестого надо вылететь, а возвращаться только пятого. Июля.

— Но ты пропустишь её третий день рождения, — коротко возмутилась Элен, увлекшись игрой со своими волосами. Она как раз отвлеклась, чтобы убрать грязную посуду и принести ароматный черный чай с бергамотом. — Хочешь расстроить крошку Элизабет? Может быть, она ничего и не скажет, никак не отреагирует, она и без того так часто молчит и замыкается в себе, что я переживаю, ты же знаешь…