Глава третья. Ещё одна тайна. (1/2)

Я сидела за партой, подперев рукой щеку, и залипала на то, как свет из окна зажигал в волосах сидящий спереди Даши золотые искорки. В голове крутился наш с ней ночной разговор, стоило ей вернуться в комнату. Она рассказала мне всю правду – о колодце, о том, как их с Андреем там закрыли, как их спас Макс и... о поцелуе с новеньким. Услышав это, я вздохнула с облегчением, но то и дело косилась на спящую Вику – мы знали, что она давно влюблена в Максима, но молчали. А теперь мне придется молчать и о том, что на самом деле произошло в колодце.

Даша Старкова – самая красивая девочка школы. На протяжении нескольких лет Макс считал её своей девушкой, и это было правильно. Морозов – самый крутой парень в школе, поэтому ему не подойдет простая девчонка. Ему нужна только та, которая «супер» – ему нужна Даша. Если бы только можно было прокрутить время назад и стереть из памяти этого новенького, Андрея Авдеева. Нет, на проверку он оказался вовсе не плохим парнем, и в целом все мы были готовы подружиться с ним, если бы... Вот это «бы» жирным крестом перечеркивало все возможности нормальной дружбы.

Он тихо приблизился к Даше. Она заметила его, только когда Макс был уже совсем рядом, присел перед ней на корточки.

– Ну как, ничего не хочешь мне объяснить? – спросил он как можно небрежнее.

– Макс, это не важно, – она отмахнулась от него, не желая выяснять отношения, но отпустить её он не мог. Это было выше его сил.

– С каких это пор не важно? Разве ты не моя девушка?

Она едва заметно поморщилась, и тут в класс повалили ученики. Максу пришлось встать, хлопнуть по ладони Темку и Ромыча, выдержать длительный испытующий взгляд Авдеева, опустившегося на стул рядом со Старковой. Можно подумать, что все эти годы, которые Макс провел рядом с Дашей – побоку, и именно выскочка Авдеев имеет теперь на неё права. Раздосадованный и злой Макс плюхнулся рядом со мной. В класс вошла Елена Сергеевна, как всегда похожая на механическую куклу – красивая и безупречная. Я знала, что Макс ненавидел такую безупречность. В Даше его привлекало как раз то, что несмотря на свой знак «супер», она настоящая, живая.

На него просительно и словно немного виновато посмотрела Вика, что сидела сбоку. Макс отвернулся, сделал вид, будто не замечает её взглядов. Должно быть, в нашей жизни действует какой-то из разряда этих дурацких законов типа закона падающего бутерброда или грозящей неприятности, которая обязательно случится. Он сам смотрит на Дашу, на него смотрит Вика, на Вику давным-давно пялится Тёма... И получается такая нелепая цепочка не сложившихся судеб и неоправданных ожиданий. Как в песне Чижа – «Вот такая вот музыка, такая, блин, вечная молодость».

Елена плела что-то про Французскую революцию, но это было так далеко и не важно, что я и не пыталась слушать. Вместо этого слушала то, о чём говорится за партой спереди.

– Нужно снова спуститься в колодец, – прошептала Даша.

– Ты же видела, проход замурован, нужны инструменты. И потом, это все-таки опасно. Помнишь, что случилось вчера? – так же тихо спросил Андрей.

– Мы же не можем сдаться так просто! Ты что, боишься?

– У меня есть сестра. Понимаешь, я должен думать прежде всего о ней.

Макс ехидно хмыкнул.

– Старкова, Авдеев, Морозов! Мне кажется, новый материал вас не интересует? – Елена скрестила руки под грудью, и от неё словно шли во все стороны волны холода. – Ну хорошо! Раз так, закрыли все учебники и пишем самостоятельную работу.

Негодование отразилось на лицах каждого присутствующего в классе школьника. Если раньше приходилось сталкиваться с Еленой лишь в коридорах, да учительской, то теперь мы проводили с ней по два часа в неделю, и с каждым днём она становилась всё злее и безрассуднее. С Виктором, что ли, проблемы?

– Елена Сергеевна, за что? – взмолился Артём, взметнув густые брови.

– Скажите спасибо вашим товарищам, – отрезала та. Обостренное чувство несправедливости больно кольнуло в живот от одного лишь её омерзительного тона.

– У нас только вчера зачёт был, – напомнил Рома, внеся свой вклад в перепалку с Гиеной. – И вообще, мы не готовились!

– Нельзя наказывать учебой, – выпалила Вика.

– Она права, – твёрдо сказала я, намереваясь поддержать. Кузнецова посмотрела на меня с благодарностью в больших зелёных глазах.

Елена состроила такое лицо, будто мы задели её самолюбие или предложили что-то из ряда вон выходящее. Например, жонглировать нитроглицерином.

– А это не наказание, – протянула она, махнув светлыми волосами. – Вы сюда приехали учиться, а не разговаривать. А ты, Вика Кузнецова, запомни: я тебе не Иван Савельевич, пятерку натягивать не буду.

Вика отчаянно покраснела и опустила голову.

– Все пишут проверочную, – подытожила Елена. – А Морозов, Калинин, Авдеев, Павленко, Старкова, Князева и Кузнецова – к директору. За самостоятельную получаете «два».

Вот ведь стерва. Наше положение с каждой минутой всё сильнее ухудшалось, а самодовольная ухмылка на накрашенных губах Елены взбесила окончательно. Подхватив вещи, всемером мы вышли из кабинета.

– Сука, – прошипел Макс, размашисто направляясь в сторону холла.

– Мягко сказано, – подхватила я. Приходилось почти бежать, чтобы успевать за ним.

– Нет, ну что ей от нас надо? – взвинченно спрашивает Рома, размахивая руками перед собой.

– Да Виктор чей на неё забил, а она бесится, – хмыкнул Тёма, которому быстрый шаг был не по чём.

– А мы-то здесь при чём? – Вика озвучила риторический вопрос и оглянулась через плечо – Даша с Андреем замедлили шаг и отстали от нас на приличное расстояние.

Спустя пять минут мы, как на расстреле, стояли перед Виктором в учительской. Он сидел за массивным столом, чуть наклонившись вперёд. Чёрный костюм сидел на нём так естественно, будто был продолжением его собственной кожи – строгий, без единой лишней складки и намёка на попытку кого-то впечатлить.

Мы стояли посреди кабинета, слишком близко к двери и слишком далеко от стола. Мои руки сцеплены за спиной так сильно, что ногти впиваются в ладони, и я стараюсь дышать ровно, но выходит коротко, рвано, будто после долгого бега. Виктор смотрит на меня, не отрываясь. Не сердито, хуже – устало и с какой-то болью, которую он сам от себя прячет. Я скользнула быстрым взглядом по пуговицам его белой рубашки и тут же отвела глаза

– Что случилось? – спрашивает он. Голос у него низкий, спокойный. От этого только волнительнее. – Вы постоянно нарушаете школьную дисциплину. Ты, Даша, съехала на тройки. Артем с Максимом с каждым днём учатся всё хуже, а про Рому я вообще молчу. Елена Сергеевна сказала мне, что ты, Павленко, в прошлой проверочной работе умудрился написать, что Робеспьер – один из мушкетеров короля.

Некоторые против воли захихикали. Виктор покачал головой и серьезно посмотрел на нас. Его глаза тёмные, внимательные, с тяжёлым, почти осязаемым взглядом, от которого невольно хочется либо оправдаться, либо немедленно доказать свою правоту.

– Что все-таки случилось?

В воздухе повисло напряжение. Виктор был из тех, кого невозможно игнорировать, даже если очень стараться.

– Понимаете, – тихо проговорила Вика, – мы думаем, что Ивана Савельевича убили...

– Вика, молчи! – я попыталась остановить подругу, но, разумеется, уже было поздно.

– Что за чушь? Откуда такие странные фантазии? – удивился директор. – Вот послушайте... – он открыл один из ящиков своего стола, поискал среди бумаг и достал оттуда открытку: – «Виктор Николаевич, приветствую! – принялся зачитывать он текст. – Ты оказался совершенно прав – отпуск мне был абсолютно необходим. Я примкнул к знакомым археологам из Крыма, зарылся с головой в античность. Всем горячий привет. Ваш Иван Савельевич».

Разумеется, открытка была неубедительной, даже если не брать в расчёт наш последний разговор с историком. Более того, эта открытка наводила на размышления. Кто-то вовремя подсуетился и отправил её от имени Савелича... или Виктор заодно с теми, кто виновен в его исчезновении. Недаром и Савельич говорил, что никому нельзя доверять, но в глубине души я продолжала надеяться, что Поляков здесь не при чём. Он отпустил моих друзей, но попросил меня задержаться. Когда они уходили, я поймала на себе сочувствующий взгляд Даши.

– Настя, – он произносит моё имя так, будто оно жжёт ему язык, – скажи мне, что происходит?

Я не знала, что ему ответить. С директором у нас были достаточно близкие отношения – насколько, конечно, близкими они могут быть между учителем и его ученицей. Меня долго подкалывали за статус «любимицы Виктора». К девятому классу всё это стихло, но «любимицей» я быть не перестала. Лишь с момента пропажи историка я отдалилась и... О господи. Я забыла про сочинение для конкурса!

– Я сдам вам работу сегодня вечером, – заверила я, спохватившись.

Виктор устало потер переносицу. Его лицо, всё ещё резкое и с той особенной взрослой остротой, которая появляется у мужчин, слишком рано научившихся держать удар.

– Присядь.

Я нехотя опустилась в кожаное зелёное кресло.

– На днях я заходил в вашу комнату, – начал он издалека, – но вас там не было. Морозова, Павленко, Калинина и Авдеева тоже. Где вы были?

Я чувствую, как внутри всё сжимается – не живот, не сердце, а что-то глубже, будто кто-то взял и стянул все внутренности в один тугой узел. Истинная причина их отсутствия на уроках и в комнатах прозвучит глупо. Но если я скажу правду – в лучшем случае, Виктор не поверит, а в худшем – меня убьют. И не только меня.

– В библиотеке, – почти честно ответила я. – Виктор Николаевич, простите. Я Вам соврала. Они не отравились, а писали реферат по географии...

Он откидывается на спинку кресла. Смотрит долго, так, будто пытается разглядеть сквозь меня ту правду, которую мы так отчаянно прячем.

– Ты же понимаешь, что я не верю ни единому слову?

Это не вопрос. Это констатация.

Я киваю снова, ещё резче. В горле ком, огромный, колючий, и боюсь сглотнуть – вдруг он услышит этот звук и поймёт, как мне страшно – не получить выговор или что позвонят отцу, – страх проявляется в ночью, когда я просыпаюсь от собственного сердцебиения и первое, что делаю – проверяю, заперта ли дверь в комнату.

– Я говорю правду, – настаивала я. Выдержала тёмный ошарашенный взгляд, не моргнула ни разу сухими глазами. Под веками жгло и чесалось, хотелось курить, и руки, сложенные на коленях, дрожали.

– Прости, но я тебе не верю. – Виктор скрещивает руки на груди, защищаясь, и этот жест не укрывается от моего цепкого взгляда. Что ж, сам виноват – кто, как не он учил меня читать состояние стоящего напротив с помощью языка тела.

– Но почему? – пожалуй, он не смог обучить меня лишь одному: сдержанности.

Он испустил сдержанный вздох.

– Я жду твою работу сегодня вечером. Можешь идти.

Сердце бьётся так сильно и неровно, что кажется, сейчас выскочит и застучит по паркету, как пойманная рыба. Я выскочила из учительской с такой скоростью, что чуть не сбила с ног подошедшую к дверям Елену. Она крикнула что-то неприятное мне вслед, но я не слушала – бежала так, что лёгкие сжались. И не понимала – из-за стыда или, может, чего похуже.

А потом обнаружилось, что банка с глазами, которую спрятали в комнате мальчиков под кроватью Темы, исчезла. Выходит, за нами следили, наши вещи обыскивали. Происходящее уже никак не счесть увлекательной игрой в расследование, – все как-то вдруг почувствовали себя на крючке.

– Может, пора линять? Ну, совсем, с концами? – Рома поежился, наглядно демонстрируя, как стремно здесь становится. Он сидел на письменном столе, вцепившись пальцами в край так, что костяшки побелели.

– Вам легко, – покачал головой Андрей, что стоял посреди комнаты, словно отделенный от нас. Он сглотнул. Кадык дёрнулся слишком заметно, по-юношески неловко. – Вас предки, если что, заберут, а нам с сестрой тут жить.

– И что ты предлагаешь? – спросил Максим. Его глаза бегали по комнате, будто искали, за что зацепиться, кроме той мысли, которая жила в голове отдельным живым существом: «Надо валить. Прямо сейчас. Пока не поздно».

– Они же не остановятся, – сказал Авдеев тихо, будто проверяя, звучит ли это вслух так же страшно, как внутри. Голос дрогнул на последнем слове, предательски. – Надо разобраться, что здесь происходит. Не хочу, чтобы с Надей что-то случилось.

– Да ладно. Нам в первый раз по носу щелкнули, а во второй, может, что посерьезней сделают! – испуганно оглядываясь, предположил Тема. – Что, если в следующий раз за нашими глазами придут?

Вспоминался мой разговор с отцом на днях. Он сказал, что Савелич исчез – счета не тронуты, документы нигде не были задействованы, с телефона не совершено ни одного звонка и дома он не появлялся.

– Вы просто трусы. – я встала рядом с Андреем и гневно посмотрела на друзей. – Думаете только о себе. Савелич нам доверился, ждёт помощи, а вы при первом признаке опасности, как тараканы по щелям попрятались.

– Трусы! – поддержала меня Даша, вскакивая с кровати Максс. – Кстати, знаете, отступать уже некуда – я написала этому Птицыну.

✧✧✧

– Я все-таки хочу ещё раз осмотреть колодец. Ты пойдёшь со мной? – спросила Даша у меня, когда мы остались в нашей комнате наедине.

– Конечно, – ответила я решительно. – А что с Птицыным? Он ответил?

Письмо она увидела, едва только вошла в свою почту. Олег Птицын, журналист, человек, к которому в трудный час обратился Савелич. Кто, если не он, ответит на все вопросы? Птицын приглашал встретиться на старом кладбище. Видимо, это их с Савеличем любимое место встречи. Или самое безопасное.

Я взглянула на часы и подскочила. У нас почти не осталось времени! Теперь придётся нестись туда сломя голову. Хорошо хоть Вика пошла в душ и не станет задавать ненужных вопросов. Я быстро натянула толстовку и джинсы, подхватила зимнее пальто, дождалась Дашу, и мы выскользнули из комнаты.

На улице было холодно. Ледяные струи ветра обжигали щеки, мороз забирался под одежду, добираясь до самых внутренностей. Снег скрипел под подошвами ботинок, как битое стекло, а старые могильные плиты блестели в свете луны тусклым, мертвенно-синим отливом. Мы стояли на старом кладбище, окружённом хвойными деревьями, и ждали Птицына, который обещал помочь выяснить судьбу пропавших детей из детдома. Но журналист или опаздывал, или не пришёл... как когда-то Иван Савельевич.

– Птицын! Олег! Где вы? – позвала Даша.

Где-то поблизости заскрипела ветка. Подруга испуганно вздрогнула, я обернулась на звук. Сквозь холодный ветер раздались приближающиеся шаги. Вдруг, кто-то схватил Дашу со спины, рот зажала чья-то жесткая ладонь. Вместе с тем её потащили куда-то. У меня всё похолодело внутри, когда я поняла, что у нападающего всего одна рука – вторую заменял ужасный металлический протез, – и ринулась на помощь, игнорируя нахлынувшую панику. Старкова забилась, пытаясь вырваться из страшных объятий. В этот момент мужчина застонал и, разжав руки, упал на снег. За ним стоял Максим, сжимающий в руке большой камень. Обошлось.

Ситуация обострилась, когда остальные вбежали в поле зрения, чтобы помочь. Их куртки, шапки, шарфы – всё покрылось тонкой коркой инея. Они дышали часто и коротко, будто боялись, что слишком глубокий вдох заморозит лёгкие изнутри. В светлых лучах фонарей удалось рассмотреть напавшего на Дашу мужчину. Он немолод, примерно возраста Ивана Савельевича, с волосами, густо припорошенными сединой, с простым усталым лицом. Одет тоже неказисто – в старый вылинявший пуховичок.

– Но к-как... – заикаясь, проговорила она.

– А так, – Морозов смотрел мимо неё. Его голос трещал, как ломающийся лёд. – Скажи спасибо, что забыла выключить ноут. Вика увидела письмо и подняла нас на уши.

– И мы как раз вовремя успели! – гордо добавил Рома.

Рядом с ним стояли Тёма с Викой. И Андрей. Даша немного смутилась. Она, похоже, ещё не знала, как вести себя с Авдеевым после того, что произошло между ними.

– Макс, а ты его не убил? – осторожно проговорил Тёма, наклоняясь над упавшим. Он говорил спокойно, но пар от слов вырывался белыми облачками, которые тут же оседали инеем на ресницах. – Смотри, не шевелится.

– Плохо дело, – покачал головой Рома.

Но тут мужчина слабо застонал. Приподнявшись, он осторожно ощупал голову.

– Вы кто? – напряжённо спросил Максим, не выпуская из рук камень.

– А вы кто? – болезненно прохрипел тот.

– Он первый спросил, – отозвалась я онемевшими от холода губами. Ночь была ледяная, февральская, та, когда даже дыхание превращается в белый колючий дым.