XVII. Fahrenheit 104, строгая самоизоляция и поддельные врачи с неподдельными диагнозами (1/2)

Что-то причиняло боль всей его коже. Хотя нет, не всей — кажется, лоб не болел. Всё содержимое, находящееся внутри головы, болело, а сам лоб — нет. Эш сосредоточился на этой успокаивающей мысли, чтобы набраться сил и сбросить с себя… что там было? Тёрка? Наждачная бумага? Да, точно наждачная бумага с вкраплениями колючей проволоки, также известная как одеяло. Когда от этого орудия пыток удалось избавиться, стало лучше, но холоднее. И спина всё ещё страдала от контакта с простынёй, которую, видимо, сплели из камыша. А, нет, ядовитого плюща. И очень, очень, очень нужно было добраться до туалета. До которого целых семь шагов. Десять, если ты еле переставляешь ноги.

Стоило ему покинуть спальню, у входа в гостиную появился Фабиан. Он было сделал шаг вперёд, но Эш помотал головой, что было огромной ошибкой, потому что всё вокруг вдруг решило размыться и не спешило возвращаться к нормальным очертаниям, но упорный Фишер, как человек с важной и срочной миссией, почти твёрдо пошёл дальше и догадался, что провал в стене — это открытая дверь в ванную, а холодное препятствие — унитаз. Как ни унизительно это было, пришлось признать, что стоять ровно, да и вообще стоять подряд ещё даже пару минут, он не сможет, так что пришлось сесть. А потом напомнить себе, что надо встать. Но ведь не обязательно делать это так сразу? Можно прислониться левым виском к раковине и просто посмотреть немного на свои веки изнутри, потом на дверь, веки, дверь… Ещё полдня и его начнут искать. Уж лучше пусть в душе найдут. Задача с переползанием под душ не казалась совсем уж невыполнимой. Там же тоже не возбраняется не стоять. И он уже почти раздет… Но очень ярко представилось, как струи воды ударят по нему, и не получилось сдержать болезненное шипение. Наверное, это ещё одна пытка: ну та, когда человека клали в ящик, где со всех сторон торчали гвозди. Эта бодрящая мысль помогла подняться. Он открыл кран, еле-еле вымыл руки, приложил к лицу мокрые ладони, потом набрал в них воды и отхлебнул. Не то что он сомневался, что ему принесут попить, но вдруг показалось, что жидкости в организм нужно плеснуть прямо сейчас.

После этого можно было отправляться в путешествие до кровати.

Увидеть потолок было огромным облегчением, хотя и казалось, что по нему идёт лёгкая рябь. Неизвестно, успел ли он сколько-то поспать или нет, но на краю кровати вдруг оказался Фабиан, протягивающий градусник. Эш молча заснул его подмышку и после противного писка так же без слов отдал обратно.

— 100,4<span class="footnote" id="fn_37979795_0"></span>, — Фабиан заметно выдохнул.

— Я такой горячий, — Фишер очень хотел повернуть голову, но было очень лень.

— Ты недавно почти 104<span class="footnote" id="fn_37979795_1"></span> показывал… И это вообще не те цифры, которые я хочу увидеть когда-либо ещё в жизни. Сейчас принесу ещё один аспирин.

— А один уже был? Сколько я тут лежу? Два дня?

— Часов пять.

— Чувствую, что могу ещё столько же, — Эш с трудом дождался таблетки и снова отрубился.

***

При следующем пробуждении пришло осознание, что он должен был что-то сделать и не сделал. Не покормил Эмбер? Несмотря на то, что по договорённости это действительно была его обязанность, вряд ли Фабиан стал бы дожидаться его, заявляя: «Уговор есть уговор!». И почему Эмбер ни разу к нему не зашла? Хотя он так мало бодрствовал, что мог и пропустить её визит. Эш перекатился на бок и обследовал одеяло на наличие шерсти. Её почти не было. Не было на второй тумбочке и каких-либо признаков присутствия О’Райли — видимо, эту комнату превратили в палату. Фишер не был уверен, что силы голоса хватит, чтобы докричаться до соседней комнаты, и самоуверенно решил, что сможет удержать телефон и позвонить туда.

Как только телефон оказался в руках, он тут же понял, о чём же забыл. О работе. Его ждали на совещании, и там появились все, кроме него. Сколько же теперь не отвеченных вызовов?! Один. Не отвеченный всего один. А следом за ним кто-то уже взял трубку, и Эш очень сильно пожелал, чтобы это был не он сам, потому что ничего хорошего он бы не сказал. Может, его уже уволили? Полночь. Самое время выяснить. Он набрал номер и, когда очень быстро подняли трубку, спросил:

— Меня уволили?

— Что? Почему? То есть... Я сейчас приду.

Через пару секунд Фабиан появился в дверях. За ним пришла Эмбер, которая со второй попытки отозвалась на команду «сидеть», но весь её вид говорил о том, что ей не нравится быть послушной.

— Почему тебя должны были уволить?

— Я пропустил работу.

— А, ну да, тебе звонила некая мисс Малиновски, я объяснил ситуацию.

— Она не попросила доказательств? — говорить было трудно, хотя горло, кажется, не болело.

— Нет, она сказала, что ты использовал 4 дня больничного за шесть лет.

— Правда? Целых четыре?

— Тебе трудно дышать?

Эш за собой такого не замечал, но после вопроса вдруг задумался, и ему показалось, что дышит он слишком часто и неглубоко. Или это из-за кардионагрузки, состоящей в бросании телефона обратно на тумбочку, потому что свет от экрана выжигал глаза?

— Нет. Кажется. Как это понять?

— Наверное, если тебе не хватает воздуха, это должно насторожить.

— Я… у меня кружится голова. И я как будто не могу пошевелиться.

— Я ещё раз попробую дозвониться до знакомого врача.

— Он собачий врач?

— Нет, человеческий. Она.

— Я тоже знаю одну её. Мэри-Энн лечит заключённых, но говорят, они тоже люди. О, вы же не знакомы. Это жена Чэда. Знаю, я тоже в шоке, что кто-то согласился выйти за Блинкена.

— Ты выглядишь гораздо лучше.

— Ты ко мне подкатываешь? Сначала накорми меня аспирином и напои водой, а потом я подумаю.

— А тебя едой накормить не надо?

— Ой, нет. Я подумаю об этом через неделю. А теперь скажи мне, ты всегда туманный или это у меня что-то со зрением?

— Тут просто темно. Но давай измерим температуру.

— Не подходи, я сам.

Градусник остановился очень близко к 101 градусу, что было лучше, чем в самом начале, но хуже, чем днём. Так что какие бы заявления о прекрасном внешнем виде Фишера ни делал Фабиан, они не полностью соответствовали действительности.

***

Странные видения вернулись. В этот раз была фигура человека в пижамных штанах в горошек и хирургическом халате с жизнерадостными ангелочками. Лицо оставалось неузнаваемым, потому что волосы были спрятаны под стерильную шапочку, и скрытности добавляли маска и бликующий пластиковый щиток.

— Почему я попал в рай? — в недоумении спросил Эш.

— Что за глупости! Ни в какой рай ты не попадёшь, не волнуйся, — ответила фигура голосом Мэри-Энн, подходя к кровати и водружая на тумбочку пластиковый контейнер, который походил на игрушечный чемодан врача. — Ну давай, рассказывай как дела.

— Ты очень похожа на настоящую, — отметил Фишер.

— О, так у тебя были галлюцинации? Интересно.

— Я не уверен, что их так можно назвать… Наверное, это скорее кошмары?

— Давай руку, проверю пульс и сатурацию, — палец прищемили, и Эш посчитал своим долгом сказать: «Ой». Потом он прошёл через измерение температуры, причём, совсем-не-врач сказала, что доверяет только своему градуснику, который, как она доверительно сообщила, удалось принести с работы «никогда не догадаешься как». «Где-то в районе груди?» — тут же догадался Фишер. Обладательница груди, которая могла прикрыть ещё и не такие должностные преступления, кивнула. На измерении давления больной раз пять сказал «ауч» и попросил не сжимать его бицепс так сильно. Его просьбу проигнорировали. Когда в поле зрения появился фонендоскоп, пациент пробормотал:

— Ты очень серьёзно подходишь к ролевым играм.

— Я знаю все болевые точки на теле человека, так что помолчи лучше. Какие у тебя ещё симптомы?

— Кроме?..

— Кроме ненормальной температуры и давления?

— Никаких. Я бодр, как никогда.

— Сядь и повернись ко мне спиной.

Вертикализация чуть не закончилась неудачей, потому что на какое-то время Эшу вместо окружающих предметов начали демонстрировать пустой белый экран и отключили звуки, оставив только шум в ушах. Но рассказать в первую очередь он хотел не об этом.

— Ох…ота на бобров должна быть запрещена! У меня сейчас голова взорвётся. Я не шучу. Отойди подальше.

— Насколько боль интенсивная? — Мэри-Энн достала из контейнера кусок пластика с шестью эмодзи, которые из зелёного и счастливого постепенно превращались в очень красного и ужасно несчастного.

— Аааа! Красный! Или оранжевый! Не знаю! Почему у тебя оранжевый забрал всё от 7 до 9?! Это никакое не семь!

— Опиши, что ты чувствуешь?

— Ты издеваешься?! Ты с умирающими так же разговариваешь? Опишите, как вы идёте на свет, и кто вас там встречает?!

— Ты пока не умирающий, — хладнокровно заявила медсестра Блинкен, протирая спиртовыми салфетками всё, что касалось Фишера.