7. Под каблуком (1/2)

Открываю глаза – и первым делом вижу Каэля. Спит всего в паре сантиметров, раскинувшись на кровати, небрежно закинув руку за голову, губы едва приоткрыты, ресницы еле заметно подрагивают, а тёмные крупные пряди падают на лицо. Лицо, которое так близко к моему, что дыхание моментально спирает от осознания – почему он рядом.

Вчера это казалось чем-то диким. Запретным. А сейчас… сейчас мне просто хорошо. Даже несмотря на то, что сам понимаю, насколько всё это неправильно. Даже прокручивая в голове все те тысячи фраз, что слышал раньше о подобных вещах. Даже после осознания, что нарушил все клятвы – и данные наставнику и те, что пообещал сам себе.

После случая с Астеном я был уверен, что больше никогда не позволю себе чего-то подобного, смогу подавлять свои неправильные мысли и желания. Думал, что мне это удалось и подобной тяги у меня больше ни к кому не возникнет, но стоило почувствовать на себе жёсткие сильные руки с шершавыми кончиками пальцев – и я растаял. Так легко. Так просто.

В храме мне бы сказали, что это слабость тела, но почему тогда я не чувствую себя слабым? Почему внутри не стыд, а тёплая истома?

Возможно, дело в нём. Не знаю, устоял бы я перед кем-то другим. Может быть. Может, нет. Однако в этом мужчине есть что-то такое, выбивающее почву у меня из-под ног. Он грубый, наглый, не боится высказывать своё мнение, чуждый всему, что мне внушали с детства. Я не должен тянуться к такому человеку. Вот только тянусь. И это пугает.

Мы договорились, что это просто секс, и я понимаю – наверное, так и должно быть. Я не могу хотеть от него чего-то большего, ведь мне это тоже не нужно. Это ничего не изменит и мне всё равно придётся вернуться в храм. Это… временно. Но всё же…

На миг во мне шевелится какая-то дурацкая мысль, что если бы он сказал иначе… если бы дал мне понять, что за этим стоит что-то большее…

Но нет.

Ловлю себя на том, что снова смотрю на Каэля. Как будто пытаюсь найти на его лице ответ. И всё же в нём что-то есть. Что-то, манящее меня к нему. К его губам. К его телу.

Мотаю головой, чтобы выкинуть эти мысли. Во всяком случае пока он не проснётся. Аккуратно поднимаюсь, стараясь не разбудить его, и в голове мелькает идея: принести еду прямо в кровать. Поедим прямо здесь, а потом… может, ещё раз повторим.

Сбегаю по ступенькам вниз, подбегаю к одной из служанок и прошу принести что-нибудь вкусное на двоих. И, конечно, что-то выпить.

Она почему-то не отвечает сразу. Сперва просто смотрит на меня – пристально, изучающе, словно оценивает и может, мне кажется, но в её взгляде мелькает что-то неприятное. Что-то, похожее на отвращение.

— Подождите здесь, господин. Я сейчас всё принесу, — говорит ровным, почти бесцветным голосом, каким и должна разговаривать с гостями. Вот только этот взгляд… Он мне совсем не нравится.

Да, я выгляжу странно – наручники и накинутая на плечи рубашка, но ведь вчера я был в таком же виде, и никто даже не посмотрел на меня косо.

Решаю сесть за самый крайний стол, подальше от остальных, дабы не бросаться в глаза. Однако почему-то даже там ощущаю на себе взгляды – настойчивые, холодные, впивающиеся в затылок так, что внутри начинает нарастать беспокойство. Уже жалею о своей глупой идее спуститься вниз, но уходить, не дождавшись служанку, будет странно.

А потом до меня доносится приглушённый шёпот.

Две девушки, сидящие неподалёку, негромко беседуют. Их голоса сливаются с гулом таверны, но среди хаотичных звуков я отчётливо выхватываю слова: «Больной ублюдок».

Замираю, но не поворачиваю головы. Почему-то я точно знаю – это сказано обо мне. Возможно, я просто схожу с ума и сам себе что-то надумываю, или это вернувшийся, выученный стыд от того, какой я есть? Может, после всего произошедшего вчера он теперь приобрёл такую странную форму? Вполне вероятно. Вот только…

Голова начинает лихорадочно прокручивать события прошлой ночи. Мы были громкими. Я был громким. Вообще не думал о том, что мы здесь не одни, а постоялый двор маленький, стены тонкие, и каждый звук выходит наружу. Что люди, которые видели, как в нашу комнату заходят двое мужчин, прекрасно слышали всё, что происходило после.

Какие же мы идиоты. Особенно я.

Каэлю, наверное, плевать, что подумают другие. Хотя с чего я решил, что его мировоззрение распространяется на всё? Может, именно эту часть себя он бы тоже не хотел афишировать?

Чувствую, как во мне поднимается волна паники, и понимаю, что больше не могу здесь оставаться. Резко встаю, собираясь вернуться в комнату, но уйти не успеваю. Дорогу перегораживает какой-то невысокий мужчина средних лет. Седая редкая бородёнка, а волос на макушке совсем почти не осталось. Одет в скромную затёртую одежду, не особо отличающуюся от той, что я видел до этого на местных. С виду – самый обычный. Вот только в его взгляде нет ничего обычного.

— Куда собрался? — голос звучит глухо, почти угрожающе.

При этих словах делает шаг вперёд, и я машинально отшатываюсь. Оборачиваюсь, пытаясь понять, как его обойти, но сзади меня стоят ещё трое, не особо отличающихся от первого, разве что волос у двух из них чуть больше, а третий выше на полголовы, но зато более тощий.

— Ты какими судьбами здесь очутился? Мы таких, как ты, тут не любим, — продолжает первый, всё так же медленно наступая на меня. В его голосе сквозит не столько злость, сколько презрение, словно он разговаривает не с человеком, а с чем-то грязным, чего ему хотелось бы избежать, но теперь, раз уж столкнулся, придётся разобраться.

Вот же чёрт! И зачем я только подумал выйти из комнаты без Каэля. Что теперь делать? Звать на помощь, надеясь, что он услышит?

— Мы сегодня же уйдём отсюда, и вы нас больше никогда здесь не увидите, — торопливо говорю, стараясь не показывать, насколько я напряжён.

Хочется верить, что их устроит такой ответ, и на самом деле им вообще не до меня – они просто хотят убедиться, что я уберусь.

— Мы? О, как интересно. И где же тогда твой второй? Куда он делся, пока ты тут сидишь, да ещё и в таком виде? — дёргает за связанные рукава, и те, развязавшись, тут же соскальзывают с моих плеч.

Ёжусь, но не от холода, а от того, что стою перед ними наполовину обнажённым. От того, что чувствую их презрительные взгляды, скользящие по моему телу, изучающие все следы, которые Каэль оставил на мне этой ночью. Не сразу осознаю, что сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, а дыхание становится слишком частым, слишком поверхностным.

— Надо же, какой ты красивый, — его голос звучит с неприятной тягучестью, а у меня внутри что-то сжимается, вдавливая все внутренности в себя.

Хочется сказать что-то резкое, разорвать эту мерзкую тишину, в которой они изучают меня, но язык будто прилип к нёбу, а мысли разбегаются, не оставляя ничего осмысленного.

— Не как друг твой постарался?

Слишком поздно понимаю, что мои губы дрожат, но прежде чем успеваю найти голос, прежде чем осознаю, как мне на это реагировать, кто-то перебивает его.

— Именно! — раздаётся громкое и твёрдое где-то сбоку.

Все разом оборачиваются на этот голос и видят Каэля. Стоит в дверном проёме, небрежно прислонившись плечом к косяку, словно случайно заглянул проверить, не пора ли меня вытаскивать. Одет в одежду, что оставила нам Тилли, но поверх неё – ремни с ножнами, справа меч, слева кинжал. Тонкие губы тронуты слабой усмешкой, но в глазах сквозит усталое раздражение, как будто он только что понял, что придётся разбираться с каким-то очередным идиотом.

Мужчины тут же замечают оружие и как-то сразу оседают, становясь чуть тише и даже кажется меньше. Только лысый всё никак не уймётся, продолжая возмущённо глядеть теперь ещё и на наёмника.

— Хочешь сказать, твоих рук дело? — голос его всё ещё звучит уверенно, но я слышу, что это уже не та надменная насмешка, что была раньше. Он кивает на следы у меня на шее, словно пытается спровоцировать наёмника, но тот даже не меняется в лице.

Я специально перед выходом позаботился, чтобы одежда скрывала все подобные места, и даже прикрылся волосами для верности, но теперь, когда этот мужик содрал с меня кофту, то все тут же увидели всё моё «красивое» тело. Стыдно ужасно. Хочется провалиться сквозь землю и не позориться не самому, не позорить Каэля. Уже жду, что именно он им ответит. Как будет отнекиваться и объяснять, что он знать меня не знает.

— И рук, и губ, и даже зубов, — говорит так просто, будто не видит ничего в этом зазорного. Подумаешь – признаться перед всеми, что переспал с другим парнем, какая тут проблема?

Мужчины морщатся брезгливо, а тот, что повыше остальных, ещё и с отвращением сплёвывает в сторону.

— Что, даже отнекиваться не будешь? — переспрашивает, прищурившись, не веря в то, что наёмник так просто в подобном признался.

— А вам-то что? С кем хочу – с тем и сплю. Хочу – с бабой, хочу – с мужиком. Будешь много болтать – и тебя трахну. Только не членом – на тебя у меня точно не встанет, а вот этим можно. — Сжимает рукоять меча, и все, включая будущего изнасилуемого, вздрагивают и делают пару шагов назад.

— Да плевать, что он мужик, — снова вклинивается лысый. — А вот то, что он нечисть – уже другой разговор.

По комнате тут же проносятся перешёптывания. Кто-то восклицает удивлённо, кто-то цокает негодующе.

— А с чего ты взял, что он нечисть? — Каэль поднимает брови, хоть вижу, что и этого уже ожидал.

— Девка мелкая сказала. Она видела, как он корчился от боли, когда серебра касался, — мужик показательно тыкает пальцем на мои кандалы.

Тут же всё понимаю. Вот оно что значит? Я ведь думал, что Тилли мне тогда поверила, а она тут же побежала всё рассказывать остальным.

— А ты всему веришь, что тебе дети говорят? — строго спрашивает наёмник, а сам на меня теперь смотрит.

Злится. Вижу это по блеску в его глазах. На всех злится. На мужиков, что пришли сюда и подняли скандал. На Тилли – за то, что сдала меня сразу же, как мы договорили. И конечно на меня, потому что ей поверил. Ещё и его начал убеждать, что всё нормально.

— Так может, проверим? Пусть снимет намотанную ткань и посмотрим, сможет ли он ходить без неё или нет. Если сможет – принесём свои извинения за ошибку и даже ужином угостим за свой счёт. А нет – так вздёрнем здесь на дереве. Тут как раз недалеко дуб растёт. Ветки крепкие – как раз его выдержат. Идёт?

— Не идёт, — рычит Каэль громче, чем прежде. — Этой дуре вчера объяснили, что металл заговорённый. Его специально сделал один сумасшедший маг, желающий не просто держать людей в неволе, а ещё и мучать, — делает два шага вперёд, доставая меч из ножен. — А теперь у меня к тебе встречное предложение: либо ты в это сейчас веришь, либо мы проверяем, можешь ли ты ходить без головы. Идёт?

Товарищи лысого медленно начинают отступать к выходу, бросая своего предводителя одного. Сельские мужики явно не были готовы вступить в бой с кем-то с боевой подготовкой и нормальным оружием.

— Но… — мямлит лысый, понимая, что его бравая компания тут же его бросила, как дело запахло чем-то действительно серьёзным.

— Не, «но»! Ты где такую нечисть-то видел? — рявкает наёмник, наступая на него. — Ни трупных пятен.

Шаг.

— Ни чешуи.

Еще шаг.

— Солнца не боится и ходит днём, — подступает совсем близко, словно подталкивая к краю невидимой пропасти. — Я тебя спрашиваю – где?

Лысый испуганно пятится назад, даже не смотря, куда он ступает. В какой-то момент спотыкается о скамью и растягивается на полу, так и не решившись отвести глаза от того, кто сейчас над ним нависает.

— Но, может…

И всё равно почему-то не хочет заткнуться. А возможно, просто на это не способен. Понимает, что проиграл, а не получается удержать язык за зубами.

— Не может! — отрезает разъярённо наёмник, и мне на секунду кажется, что ещё одно слово от напуганного мужичка, и он точно выхватит меч и порубит того на части. — Понял?

Лысый кивает, явно читая в его глазах готовность спокойно пойти на убийство, и, принимая поражение, начинает раскланиваться, извиняясь и бормоча, будто оправдывается: мол, он человек тёмный, в нечисти не разбирается – сказали ему, ну он и поверил. А затем юркает за порог так быстро, как я и не думал, что может человек в его-то летах.

Каэль разворачивается резко и подходит ко мне. Наклоняется, подбирая сброшенную с меня кофту, и сам накидывает её мне на плечи. Смотрит строго, как на провинившегося ребёнка.

Ткань уже остыла, но в ней всё ещё сохраняется чуть заметное тепло, и этот жест, такой простой, выбивает меня из равновесия больше, чем всё, что произошло за последние минуты. Хочу сказать что-то, но не знаю, что именно. Извиниться за то, что подставил нас под людской гнев? Поблагодарить за то, что он заступился за меня? Или спросить, как он вообще мог так легко признаться в том, что мы с ним были вместе?

Всё сразу лезет в голову, мысли скачут одна за другой. Открываю рот, но наёмник даже не даёт мне шанса заговорить.

— Потом, — произносит так, чтобы никто кроме меня не услышал, а затем поворачивает голову и глазами находит стоящего в стороне хозяина. — Где мелкая? — говорит громко и чётко, с тем тоном, после которого никому не захочется спорить.

Мужчина даже не пытается возражать и молча даёт знак служанке привести Тилли.

Девочка появляется не сразу. Видимо, её пришлось поискать или же она упиралась появляться на глаза тем, кого сама же и подставила. Выходит, медленно шаркая ногами, глядя в пол, спину согнула, стараясь выглядеть ещё меньше.

Смотрю на неё – и чувствую, как внутри что-то неприятно сжимается. Мне её жаль. Она маленькая, забитая, напуганная… И, наверное, можно понять, почему она сделала это. Если бы я действительно оказался нечистью, а они узнали это позже – она могла подвергнуть опасности всю деревню.

Можно понять. Вот только всё равно чувствую какой-то неприятный вкус разочарования. Мы ведь нормально общались вчера: я проникся её историей, захотел помочь – хотя бы деньгами, а она просто взяла и сдала меня. Почему-то это задевает сильнее, чем я ожидал.

— Одежда где? — нависает над ней Каэль.

Мелкая девчушка совсем теряется на его фоне. Нервно смотрит по сторонам, ища хоть в ком-то поддержки, но никто не хочет подставляться под гнев высокого мускулистого наёмника ради какой-то почти что сироты.

— Я… я всё починила, господин, — наконец-то выдавливает из себя. Голос тихий, дрожащий. — Одежда в коморке.

— Неси.

Разворачивается резко, чуть не спотыкаясь, и убегает так быстро, что мне сначала кажется, будто она и вовсе теперь не придёт. Но возвращается.

Подходит осторожно, почти крадучись, низко кланяется и протягивает чистую, залатанную одежду. Наёмника. И мою.

Странно, я почему-то думал, что раз она меня сдала, то в починке моих вещей больше смысла нет. Зачем она тому, кого скоро повесят на дубе? Может, надеялась, что Каэль не узнает о её участии во всём этом и заплатит обещанные деньги?

— Свободна, — кивает ей на выход.

Девочка уже облегчённо разворачивается, намереваясь уйти, но я её окликаю.

— Тилли, постой!

Тут же напрягается и вжимает шею в плечи, ожидая, что я на неё сейчас наброшусь с обвинениями.

— Дай мне один серебряный, — шепчу наёмнику и, видя, что тот не торопится выполнять мою просьбу, быстро добавляю: — Я потом всё объясню. Просто дай.

Вытягивает из кошеля блестящую светлую монету и кладёт мне в руку. Концентрирую всю силу в ладони, стараясь не так сильно ощущать жжение серебра. Зажимаю её, привыкая к острой боли. Подхожу к девчонке, не показывая и капли того, что сейчас испытываю, а затем протягиваю руку ладонью вниз так, чтобы она не увидела никаких следов на коже от плавящего её серебра.

— Обещанные деньги. Возьми, — говорю, спокойно ей улыбаясь.

Тилли мнётся, не понимая, зачем я это делаю, но я упорно стою и жду, когда она наконец протянет руку.

— Бери! — ужасно больно, но сейчас она не увидит на моём лице того, что вчера.

Девчушка ещё пару секунд просто стоит – то ли опасаясь подвоха, то ли понимая, что этих денег не заслужила, – но всё же, видя, что я не отступлю, вытягивает руку, и серебряная монета падает в её маленькую ладошку.

Каэль подходит ко мне, как только Тилли убегает из комнаты.

— Не пойму, то ли ты идиот, то ли и правда святой и всепрощающий.

— Пусть видит, что я могу дотрагиваться до обычного серебра. И они все тоже, — киваю на других людей в комнате, которые упорно делают вид, что не пялятся на нас.

— Умница, — треплет меня по волосам перед тем, как развернуться и уйти в нашу комнату.

Окидываю остальных изучающим взглядом. Теперь они выглядят не так враждебно, как в начале, но всё ещё читается неодобрительный блеск в их глазах. Пусть от клейма нечисти я и оправдался, но вот от статуса мужеложца мне теперь точно не отмыться.

***

Переодевшись в свою одежду, мы отправляемся к кузнецу, чтобы он помог снять мне серебряные кандалы. В отличие от других, он совсем не заинтересован, почему они на мне и от чего моя кожа тут же начинает краснеть и бугриться, как только с неё убирают обмотанные тряпки. Хотя, в отличие от тех мужиков с утра, этот совсем не уступает ни в росте, ни в ширине плеч наёмнику. Единственный нюанс – заметное пузо, которое выдаёт, что он, хоть и привык к физической работе, но всё же предпочитает после неё хорошенько покушать.

Смотрю на него и понимаю, что если и у него возникнут вопросы, то Каэль одной угрозой засунуть свой меч в интересное место не ограничится. И наврать про заговорённый металл уже не получится. Он в подобных вещах разбирается получше нашего и обычный сплав серебра от магического металла отличить сможет. Однако, к счастью, ему абсолютно всё равно, кто, что и где делает. Главное – чтобы ему заплатили. А там пусть то упырь, или же та же лесная мавка за работу рассчитается – вообще плевать.

В оплату оставляем ему те самые кандалы, хоть наёмник и бурчит о том, что его работа стоит куда меньше, чем этот сплав серебра и металла. Соглашается на условия мастера с оговоркой: к работе должны прилагаться ещё и две лошади.

Когда работа наконец сделана и я чувствую долгожданную свободу, радуясь тому, что наконец-то могу нормально шевелить руками и одеться по-человечески, кузнец выводит из своего сарая двух старых кляч.

— Да ты издеваешься? Они же сдохнут через пару часов дороги! — психует наёмник, тыкая пальцем в морду одного из бедных животных. — Ты и так нормально нас нагрел с этой сделкой, а теперь ещё и полудохлую скотину пытаешься подсунуть?

— Э‐э‐э‐э! Это кто ещё кого обманул? — Кузнец возмущённо упирает руки в бока, делая вид, что задет обвинениями до глубины души. — Я свою работу выполнил на совесть, да ещё и своих помощниц решил тебе отдать по доброте душевной, а взамен взял лишь какой-то кусок металлолома.

— Металлолома! — восклицает Каэль. — Да там серебра намешано почти один к одному. Ты потом из него выкуешь как минимум два кинжала, а то и три, если ещё чего в металл подмешаешь. И я уверен, что возьмёшь у монстроловов за каждый не меньше трёх золотых. Уж я-то расценки знаю на подобное оружие. — Разводит руками, показывая, что его не так-то легко обмануть. — Ты же ударил пару раз и потратил на это меньше минуты, а твои клячи не стоят вдвоём и двадцати серебряных. И заметь – это я ещё в стоимость учёл сено, что они сегодня жрали!

Отхожу подальше, понимая, что со стороны наблюдать за их ссорой безопаснее. Если эти двое сейчас подерутся, то достанется всем – и мне, и лошадям.

— Да я отъездил на них восемь лет в другие сёла и обратно! — продолжает возмущаться кузнец, тоже начиная размахивать руками. — Такой послушной и выносливой скотины, как у меня, ещё надо бы поискать. Да они мне дороже, чем моя жена, а тебе я отдаю их почти что даром.

— Ха, так может ты тогда свою жену и запряжёшь? Глядишь, она окажется поживее твоих старых кляч!

Вжимаю шею в плечи, ожидая, что кузнец после таких слов точно врежет острому на язык наёмнику. Кто бы стал терпеть, когда его супругу сравнивают с лошадью?

— Послушайте! — перебиваю их спор, понимая, что ещё немного, и дело дойдёт до драки. — Лошади вполне нормальные, мы их возьмём. Спасибо! — выразительно смотрю в недовольное лицо Каэля, чётко проговаривая каждое слово.

Он лишь недовольно закатывает глаза и бурчит:

— Ага, конечно, нормальные. Тогда эта гнедая – твоя. Ей, очевидно, осталось уже недолго.

Поджимаю губы. Я и сам надеялся, что мне достанется вторая. Не то чтобы кони и правда выглядели так, словно скоро собираются умереть, но эта гнедая и вправду выглядит как-то плешиво и болезненно. Возможно, причина в преклонном возрасте или в ненадлежащем уходе.

— Может, мы доберёмся до ближайшего города и там их поменяем? — в надежде спрашиваю, как только отъезжаем от деревни.

— Ага, поменяем с нехилой такой доплатой. Равной примерно… — задумчиво трёт себя по подбородку, прицениваясь, — стоимости двух нормальных лошадей. Он нас обвёл вокруг пальца, всунув своих старых кобыл, от которых и так уже собирался избавляться. Эту еле переставляющую копыта дохлятину и даром никто у нас не возьмёт. Морду надо бы ему за такое начистить, — возмущается так сильно, будто и правда сейчас развернётся и поедет обратно бить кузнецу лицо.

Да не так всё и плохо. Ну да, старенькие уже, но что поделаешь. Всё равно они хорошие. Ласково треплю за гриву мою, думая о том, что им бы было обидно, если бы они понимали, что о них сейчас говорят.

— Так чего же не начистил? — вздыхаю, устав уже слушать его возмущения на этот счёт.

— Не хотел тебя расстраивать, — дёргает плечом как-то неопределённо, явно пытаясь не придавать значения своим словам. — Мне-то что, а ты не привык к конфликтам.

Смущённо опускаю глаза в землю, пытаясь не выказывать, что даже такие простые слова, произнесённые Каэлем, отдаются каким-то теплом в моей груди.

— Куда мы теперь направляемся? — спрашиваю просто, чтобы сменить тему.

— Ближайший портовый город, где мы сможем сесть на корабль и доплыть до границ Кайлора – Эльмарис. До него ехать шесть дней, если по прямой, — тут же начинает мне объяснять, довольный тем, что я перевёл разговор, а не стал расспрашивать дальше. — Вот только там болотистые земли, и мне бы не хотелось рисковать. Так что лучше сделать небольшой крюк, заодно заехав в Талендор.

От упоминания столицы Лириона меня тут же охватывает какой-то волнительный трепет. И пусть дома меня уже давно забыли, и никто не ждёт, но даже сама мысль о том, что я снова смогу ступить за её стены, пройтись по знакомым улицам, вызывает во мне дикий восторг.

В детстве мне всегда жутко нравились прогулки за стены замка. Там, снаружи, мир будто оживал, появлялись звуки и краски, которых нельзя было увидеть в холодной и строгой крепости. Люди не боялись уронить своё достоинство, проявив излишние эмоции. В городе постоянно было слышно чьи-то споры, крики, смех, возгласы веселья и печали. Все постоянно суетились, бежали куда-то или же просто занимались своими делами, не обращая никакого внимания на других.

Я был за стенами замка всего три раза, и то смотрел на город лишь из окон моей повозки. Однако был так заворожён этим близким, но таким другим миром, что потом долгое время, засыпая, представлял, как однажды ускользну из-под стражи и смогу побродить по мощёным узким дорожкам один, заглядывая во все проходящие окна и наблюдая за живущими там людьми.

Вот только после того как я переехал в монастырь, прекратил мечтать, что когда-нибудь снова окажусь в родном городе. Но теперь, я смогу это сделать. Поскорее бы.

***

Как же я сильно разочарован. Когда мы, наконец, спустя столько дней добрались до Талендора, оказалось, что в сам город наёмник даже не собирался заходить. Вместо этого он сообщил, что мы остановимся в трактире, который, по его словам, принадлежит его «очень хорошему другу». Сказать, что я был недоволен, – ничего не сказать. Я пытался уговорить его хотя бы ненадолго зайти в город, но он категорически отказался, заявив, что не намерен оплачивать пошлину за вход только ради моего любопытства.

— Нужно заплатить, чтобы войти внутрь? — удивлённо спрашиваю.

Никогда даже не задумывался, что с людей могут брать плату за такую мелочь. Да что там – до встречи с Каэлем я вообще не думал о деньгах. Сначала, живя в замке как член королевской семьи, а потом, став послушником при храме и их божеством, я совсем забыл о том, что обычным людям надо за всё платить. Тамошняя жизнь процветала за счёт щедрых пожертвований, и никто из нас не тратил время на такие глупости, как зарабатывание или размышления о том, как следует распоряжаться деньгами.

До этого момента даже не представлял, через что приходится проходить обычным людям.

— А ты что, малыш, думал, в сказку попал? — усмехается, явно наслаждаясь моим недоумением и с ленцой продолжает: — Тут всё просто: либо тебе везёт и ты рождаешься в богатой дворянской семье и никогда себе ни в чём не отказываешь, — подмигивает, явно намекая на меня, — либо, что куда вероятнее, рождаешься бедняком и каждую свободную секунду своего времени думаешь о том, где взять денег и как прокормить себя и своих близких.

Невольно отвожу взгляд на проходящих мимо людей. Большинство из них и правда выглядят неважно – затасканная одежда, уставшие лица. Контингент на окраине города явно беднее, чем за его стенами, но даже здесь попадаются те, кто выглядит прилично. Правда, они больше похожи на приезжих, чем на местных и многие, как Каэль, одеты в лёгкую броню и вооружены. Наверное, тоже наёмники или что-то вроде этого.

— Но ты не похож на того, кто вечно голодает, — замечаю с сомнением, оглядывая его.

— Потому что я соглашаюсь на работу, за которую не каждый возьмётся, — пожимает плечами. — И мне не приходится тратить деньги ни на кого, кроме самого себя.

Не приходилось. Теперь-то он тратится ещё и на меня. Однако это временное вложение, ведь он же рассчитывает в будущем вернуть всё потраченное и ещё и подзаработать на мне.

— Но не думай, что мне живётся лучше других, — добавляет, словно решает, что я могу понадеется, будто у него куча денег. — Годные заказы, где можно реально заработать, попадаются редко. Как правило, поручают какую-то хрень, на которую тратишь уйму сил и времени, а в итоге получаешь кукиш с маслом. А если совсем припирает, то уже приходится браться за любую работу, даже если она никак не связана с моим ремеслом.

Интересно… смог бы я стать наёмником, как он, если бы вырос в подобных условиях? Эта мысль неожиданно увлекает, и я перестаю следить за его словами. Наёмник продолжает вещать о своей тяжёлой судьбе, но мои мысли уже где-то далеко.

Что бы я делал, если бы вдруг оказалось, что в храме я больше не нужен? Вернулся бы к семье? Вряд ли. Там обо мне, скорее всего, давно забыли. Нашёл бы какую-то нормальную работу? Вот только я ведь ничего не умею. Разве что напросился бы к Каэлю в помощники. Мы могли бы путешествовать вместе, я помогал бы ему с заданиями и возможно, даже привык бы к тому, что иногда ему приходится делать ужасные вещи.