Глава 14 (2/2)
Имя, вырвавшееся как плевок, повисло в воздухе ледяной глыбой. Джен побледнела, как полотно. Сэм замер, перестав дышать. Бобби сурово нахмурился.
— Дин, хватит, — предупредил он тихо.
— Нет, не хватит! — Дин встал, его глаза горели лихорадочным блеском. Он смотрел на Джен, но говорил, казалось, сам с собой, вытаскивая наружу старый, гнойный страх. — Ты забыла? Забыла, чем пахло в том доме? Они растянули бы твою шкуру на стене для красоты, Джен! И все потому, что тебе в тринадцать захотелось погулять за ручку с симпатичным пареньком! И ты хочешь снова наступить на те же грабли? Считать, что этот, Райан, чем-то лучше? В нашем мире милых случайностей не бывает! Бывают только маски, а под ними — клыки и когти!
Он кричал не от злости на нее. Он кричал от ужаса, который жил в нем с той ночи, когда они с Джоном вломились в дом того парня. От ужаса, что она, его девочка, его сестра, его… кто бы она ни была, могла быть мертва из-за такой простой, человеческой слабости. И этот ужас за годы превратился в злость — на весь мир, на судьбу, и, в глубине души, на нее саму, за то, что она так уязвима, так подвержена этой «нормальности», которая убивает.
Но Джен услышала только обвинение. Очередное сведение всей ее личности к той одной, страшной ошибке. Клеймо «глупой девочки», которое, казалось, он выжег у нее на лбу.
— Я не забыла! — закричала она в ответ, и слезы наконец хлынули, горячие и горькие. — Я помню это каждый день! Каждый раз, когда кто-то смотрит на меня слишком долго! Каждый раз, когда кто-то улыбается! И знаешь что самое ужасное? Что вы, все вы, сделали так, чтобы я не забывала! Чтобы я помнила, что я — дефектная! Что мое желание быть просто человеком — это слабость, это риск, это предательство! — Она посмотрела на Дина, и ее взгляд был полон такой боли и обвинения, что он отшатнулся. — И ты… ты используешь мой самый страшный кошмар, чтобы держать меня на цепи. Потому что если я перестану бояться… если я действительно поверю, что могу быть счастлива без этой вечной войны… то зачем ты тогда нужен? Что останется от твоего великого «долга» защищать меня, если защищать будет не от чего, кроме тебя самого?!
Сказав это, она выбежала из кухни. Наверху громко хлопнула дверь, и потом воцарилась тишина, более громкая, чем любой крик.
В кухне остались трое мужчин. Бобби сидел, опустив голову на руки. Сэм смотрел в окно, его лицо было скорбным. Дин стоял, будто парализованный, и смотрел на пустой стул, где только что сидела она. Слова Джен висели в воздухе, как приговор. Он хотел защитить ее от монстров. А оказалось, что самый страшный монстр, от которого она бежала, был он сам. И теперь, когда она наконец высказала это вслух, в нем не осталось ничего, кроме ледяной, всепоглощающей пустоты. Пустоты и понимания, что он, возможно, уже потерял ее навсегда.
Хлопнувшая дверь ее комнаты еще долго вибрировала в ушах Дина. Он стоял посреди кухни, оглушенный ее словами. Они вонзились в него, как обсидиановые осколки, и теперь медленно разрывали его изнутри. «Зачем ты тогда нужен?» Это был самый страшный вопрос, на который у него не было ответа.
Он услышал быстрые шаги наверху, потом — грохот, будто что-то упало. Потом шаги по лестнице, куда-то в сторону выхода.
Бобби поднял голову, его усталое лицо было полно тревоги.
— Дин… — начал он.
Но Дин уже сорвался с места. Инстинкт, сильнее разума, гнал его вперед. Он не мог позволить ей уйти вот так, с этими словами между ними, с этой кровоточащей раной, которую он сам же и нанес.
Он выскочил на улицу. Мелкий, назойливый дождь моментально осел на его плечах. В темноте двора слабо светилось окно гаража. И тут он услышал другой звук — сухой, резкий кашель стартера, а потом урчание заведенного двигателя ее внедорожника. Фары брызнули ярким светом, выхватив из тьмы забор и мокрые ветви деревьев.
«Нет, — пронеслось у него в голове. Не в лес. Не одна. Не в таком состоянии».
Машина тронулась с места, развернулась на узком пространстве между сараем и забором. Дин бросился наперерез, выскочив прямо перед капотом, раскинув руки. Он не думал об опасности. Он думал только, что не может ее выпустить.
Тормоза взвизгнули по мокрому гравию. Внедорожник остановился в сантиметре от его ног. В свете фар его лицо было искажено отчаянной мольбой, ее — за рулем — бледной маской ненависти и слез. Она опустила стекло.
— Отойди! — ее голос был хриплым, сдавленным.
— Джен, подожди… — он подошел к окну, пытаясь заглянуть внутрь. — Послушай меня. Пожалуйста.
— Я все услышала! — выкрикнула она. — Отойди, Дин. Я не хочу тебя видеть. Я не хочу слышать. Я хочу просто… уехать. Проехаться. Проветриться. Одна.
— Ты не в себе! В такую погоду, ночью…
— Я всегда не в себе! — она ударила ладонью по рулю. — Это ты сделал меня такой! Ты и Бобби, и Джон, и вся эта проклятая жизнь! Так дай мне теперь хоть час быть не в себе без тебя! Без вас. Просто… отойди.
Он видел, как дрожат ее руки на рулевом колесе, как слезы текут по щекам, оставляя блестящие дорожки в свете приборной панели. Его сердце бешено колотилось, в висках стучало. Каждая клетка его тела требовала силой вытащить ее из машины, запереть в доме, не выпускать, пока эта буря не утихнет. Но ее слова… ее слова о цепи, о монстре внутри него… Они парализовали этот инстинкт.
Он отступил на шаг. Не потому что согласился. Потому что понял, что любое его движение сейчас будет именно тем, чего она так боится — насилием. Потерей ее последней капли свободы.
— Ладно, — прошептал он, и его голос был чужим. — Ладно. Проехаться. Но… — он сделал шаг вперед, сунув руку в карман куртки. Вытащил свой старый, потрепанный мобильный. — Возьми. На всякий случай. Если что… если что угодно. Ты сразу. Поняла?
Он протянул телефон через окно. Она смотрела на него, как на змею. Потом ее взгляд упал на телефон. Старая «раскладушка», битая крышка, на боку — царапина от когтей чего-то нехорошего. Его жизнь в этом куске пластика и металла. Его линия спасения, которую он всегда держал при себе.
— У меня… — начала она.
— Нет у тебя! — перебил он, но уже без злости, с отчаянной настойчивостью. — Возьми. Пожалуйста.
Молчание длилось вечность. Потом она резко, почти вырвала телефон у него из рук. Бросила его на пассажирское сиденье.
— Доволен? Теперь у тебя есть предлог позвонить и проверить.
— Я не буду звонить, — тихо сказал он. — Если ты не позвонишь первой. Обещаю.
Они смотрели друг на друга сквозь завесу дождя и старого стекла — он, промокший и разбитый, стоящий посреди двора. Она, запертая в стальной клетке своей машины и своей боли.
— Просто… будь осторожна, — выдавил он на прощание. Больше он ничего не мог сказать.
Она ничего не ответила. Вдавила газ, и внедорожник рванул вперед, мягко объехав его. Гравий хрустнул под колесами. Красные огни задних фонарей удалялись, растворяясь в темноте и дожде, пока не исчезли совсем.
Дин остался стоять один посреди двора. Дождь проливался на него, стекая за воротник, но он не чувствовал холода. Он чувствовал только ледяную пустоту там, где обычно была тяжелая, давящая ответственность за нее. Он отпустил ее. На время. Он отпустил поводок. И теперь этот поводок душил его самого.