Глава 12 (2/2)

Дин и Джен больше не игнорировали друг друга — это было бы слишком энергозатратно и заметно. Диалоги были техническими, лишенными интонаций. Стена не рухнула. Она превратилась в прозрачную, но невероятно прочную перегородку из бронестекла. Они видели друг друга, но любое касание, любая попытка пробиться через нее была чревата порезами.

Именно в этой ледяной тишине Сэм стал неожиданным якорем, точкой относительного тепла. Его собственная боль от разрыва с Джессикой постепенно переплавилась в тихую, грустную решимость двигаться дальше. Стэнфорд отвечал обнадеживающими письмами, и мысль о колледже, о нормальной жизни, стала для него не мечтой, а конкретным планом. План этот требовал подготовки, и он с головой ушел в учебу, в заполнение бумаг, в повторение материалов для предстоящих экзаменов.

Он стал чаще вовлекать Джен в свою «нормальность». Не из жалости, а потому что видел в ней единственного человека в доме, кто мог понять двойственность его положения — одной ногой в мире охоты, другой — в мире, где существуют выпускные и вступительные баллы.

— Джен, выручи, — говорил он, загораживая ей дорогу в коридоре.

Она возвращалась с прогулки, с каплями дождя на капюшоне.

— Я тут с этим эссе по политологии застрял. Ты же читала Макиавелли в прошлом году. Объясни, я ничего не понял.

Сначала она отмахивалась, бормоча что-то про занятость. Но Сэм был упрям. Он приносил книги на кухню, садился рядом, настойчиво, но без давления. И постепенно лед вокруг нее давал трещины. Она не могла долго сопротивляться его искренней интеллектуальной растерянности. Она садилась, хмурилась на текст и начинала говорить — резко, без обиняков, но ясно. Она объясняла ему концепции, спорила с тезисами, и в эти моменты ее глаза снова оживали, теряли ту стеклянную отрешенность, в которую она погружалась все чаще.

Иногда они засиживались за полночь. Бобби уже спал, Дин исчезал в гараже или в своей комнате. На кухне, под желтым светом абажура, горел их маленький островок. Они пили чай, который Джен делала невероятно крепким, и говорили. Не только об учебе. О книгах. О музыке. О абсурдности школьных правил. О том, как странно чувствовать себя древним стариком, когда твои сверстники думают только о тусовках и сплетнях.

— Я иногда завидую им, — как-то признался Сэм, глядя в темное окно, в котором отражались их с ней силуэты.

— Их проблемы такие… простые. Контрольная. Родители не дают машину. Девушка не позвонила. А у нас… — он махнул рукой, включая в это «нас» и ее.

— У нас проблемы с истечением срока годности, — мрачно пошутила Джен, отхлебывая чай. — И с выбором оружия для их решения. Не, я не завидую. Их мир тесен. Как аквариум. А наш… наш — как океан в шторм. Там можно утонуть, но хотя бы не задохнешься в тесноте.

Она говорила это с такой взрослой, усталой убежденностью, что Сэм только кивал. Они понимали друг друга без лишних слов. Он был для нее безопасной гаванью. Братом, который не смотрел на нее с мучительным смешением вины и влечения, который не пытался строить стены или ломать их. Он просто был рядом. И это, возможно, было именно тем, что не давало ей окончательно уйти в себя.

Дин наблюдал за этим со стороны с горьким облегчением. Он видел, как Сэм вытаскивает ее из раковины молчания, и был благодарен ему за это. Но в то же время это зрелище — их склоненные над книгами головы, тихий смех над какой-то глупой шуткой, — вызывало в нем острое, щемящее чувство потери. Это он должен был быть ей таким братом. Таким безопасным, надежным. Но он все испортил. Сначала своим нездоровым вниманием, потом — этим чудовищным, публичным «заступничеством». Теперь его присутствие лишь ранило ее. А Сэм… Сэм лечил.

Как-то раз Дин застал их в гостиной. Сэм пытался научить Джен играть в покер — «навык полезный, для чтения людей». Она скептически хмурилась, но карты в ее руках ложились точно, взгляд был сосредоточенным. Дин остановился в дверях, не решаясь войти.

— Блефуешь, — сказала Джен, глядя Сэму прямо в глаза.

— Докажи, — усмехнулся он.

— У тебя левая бровь дернулась. На миллиметр. Когда ты смотрел на карты.

Сэм рассмеялся, сдаваясь.

— Придется тренировать «покерфейс».

Джен в ответ позволила себе слабую улыбку. Настоящую. Не ту, что была броней или оружием. Дин видел эту улыбку и почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Он отвернулся и ушел на кухню, где в одиночестве пил кофе, глядя на струйки дождя, ползущие по стеклу.

Бобби тоже видел эту странную дружбу. Он одобрял ее. Сэм был хорошим парнем, стабильным, умным. Он не представлял угрозы. Он был тем самым «нормальным парнем», которого Бобби втайне желал для Джен. И, наблюдая, как они общаются, в его душе теплилась слабая надежда. Может, все еще образуется? Может, Джен перерастет эту опасную фиксацию на Дине, найдет точку опоры в чем-то другом, в чем-то здоровом?

Но надежда эта была хрупкой, как первый лед на луже. Потому что, несмотря на оттепель в общении с Сэмом, Джен в целом становилась тише, замкнутее. Ее прогулки стали длиннее.

Через пару дней вечером, когда Сэм ушел наверх доделывать тест, а Бобби копался с бумагами, Дин и Джен невременно остались одни на кухне. Он мыл свою кружку. Она вытирала стол. Дождь барабанил по крыше, усиливаясь. Напряжение в воздухе стало физическим, густым.

Он почувствовал, как должен что-то сказать. Что-то. Хоть что-то.

— Сэм говорит, ты здорово помогаешь ему с историей, — выдавил он, не оборачиваясь.

Она замерла на секунду, затем продолжила вытирать стол.

— Он умный. Сам бы разобрался.

— Да, но… — он обернулся, но она стояла к нему спиной. — Спасибо. Что помогаешь ему.

Она ничего не ответила. Просто бросила тряпку в раковину рядом с ним, так что ему пришлось отпрянуть, и вышла из кухни, не глядя на него. Ее молчание было громче любого крика. В нем читалось: «Не благодари. Ты потерял на это право».

Дин остался один, слушая, как дождь бьет в стекло, и чувствуя, как холод мартовской ночи просачивается не с улицы, а изнутри него самого. Оттепель обошла их стороной. Они застряли в вечном межсезонье — между льдом прошлых обид и невозможностью любого теплого будущего.