Часть 1 (2/2)
Лазарев поймал себя на том, что вместо проверки договора с подрядчиками он пялится в затылок стажера, пытаясь уловить хоть малейшее движение, намекающее на грядущий хаос, но Ваня был воплощением продуктивности. Он строчил контент-планы, верстал визуалы в редакторе и выглядел так, словно всю жизнь мечтал стать идеальным офисным винтиком.
«Неужели всё? — думал Сергей с необъяснимой тоской, вертя в пальцах дорогую ручку. — Неужели запал кончился? Три дня бунта, и система его перемолола?»
День тянулся невыносимо пресно. Офис вернулся в свое привычное, серое состояние, и Сергею вдруг стало физически душно в этих идеально кондиционированных стенах. Ему не хватало... перчинки. Искры. Того безумия, которое заставляло кровь бежать быстрее.
Обед прошел тихо. Саша, довольный исправлением сотрудника, даже зашел к Лазареву и снисходительно заметил, что «мальчик, кажется, взялся за ум». Сергей лишь сухо кивнул, подавив желание запустить в партнера степлером.
А потом наступило три часа дня и в приемной раздался шум: тяжелое дыхание, шуршание плотного полиэтилена и звук чего-то громоздкого, ударяющегося о стойку ресепшена.
— Доставка для Ивана Дмитриенко! — гаркнул бас курьера. — Три места, крупногабарит!
Сергей насторожился, а его внутренний радар, настроенный на частоту «Дмитриенко», взвыл сиреной. Он встал из-за стола, поправил пиджак и, стараясь выглядеть как человек, который просто идет размять ноги, вышел в опен-спейс.
Он подоспел как раз вовремя, чтобы увидеть кульминацию.
Ваня стоял у своего стола, рядом громоздились три огромных, пухлых, шуршащих черных пакета, какие обычно используют для строительного мусора или переезда.
В глазах стажера, еще минуту назад таких серьезных, снова плясали те самые беснята, он выглядел как сапер, который решил не разминировать бомбу, а взорвать её ради красивого салюта.
— Вань? — осторожно позвала бухгалтерша с соседнего ряда. — Что это?
Парень не ответил — он просто схватил первый пакет за дно и резким, широким жестом перевернул его над своим рабочим местом.
Это было похоже на взрыв на фабрике елочных игрушек.
На строгий, серый офисный стол, на монитор, на клавиатуру, на пол лавиной хлынул поток блеска.
Метры пушистой серебряной и золотой мишуры, перепутанные клубки электрических гирлянд, килограммы дождика, искрящегося в свете ламп, пластиковые шары всех оттенков красного.
Серый уголок стажера мгновенно исчез, погребенный под слоем новогодней истерии. Пыль и блестки взвились в воздух, оседая на волосах и плечах Вани, превращая его бежевый джемпер в костюм диско-шара.
Сергей замер в проходе.
Он смотрел на эту гору сверкающего мусора, на Ваню, который стоял по пояс в мишуре с безумной улыбкой, и чувствовал, как внутри лопается пружина напряжения, державшая его с самого утра.
«Ну слава богу, — пронеслось в голове генерального директора. — Вернулся».
— Иван, — голос Сергея прозвучал громко, разрезая звенящую тишину офиса.
Ваня обернулся, на его носу висела серебряная нить дождика, а в руках он сжимал огромную, растрепанную золотую звезду.
Он увидел Босса и вместо того, чтобы испугаться, он расплылся в улыбке — той самой, от которой у Сергея перехватывало дыхание.
— О, Шеф! — радостно воскликнул он, словно не замечая, что устроил на рабочем месте свалку. — А я тут решил: контент-план готов, визуалы согласованы, а значит пора заняться декором! А то у вас тут атмосфера как в склепе, клиенты замерзают.
Сергей медленно подошел ближе, хрустя осыпавшимися блестками под подошвами своих итальянских туфель и остановился напротив стола, глядя на этот хаос.
— Ты называешь это декором? — спросил Лазарев, приподняв бровь. — Это выглядит так, будто единорога стошнило на твое рабочее место.
— Это творческий беспорядок, Сергей Вячеславович! — парировал Ваня, накидывая на шею боа из красной мишуры. — Это база. Это фундамент праздника! Я сейчас всё развешу, и будет не офис, а резиденция Санты. Вы, кстати, будете вешать звезду? — он протянул Сергею пластиковое золото. — По традиции это должен делать самый главный. Ну, или самый красивый. В вашем случае — комбо.
По рядам сотрудников прошел смешок. Дизайнеры спрятали улыбки в мониторы. Даже вечно недовольная секретарша с интересом наблюдала за сценой.
Сергей посмотрел на звезду, потом на Ваню, который сиял ярче этой звезды.
Лазареву следовало бы отчитать его, заставить всё убрать и вызвать клининг.
Вместо этого он протянул руку и снял с носа Вани серебряную нить дождика, и его пальцы на секунду задержались у лица парня чуть дольше, чем того требовала ситуация.
— Убери этот бардак с пола, Дмитриенко, — тихо сказал Сергей, глядя ему прямо в глаза. — И, если хоть одна блестка попадет в мой кофе... я тебя же этой мишурой и привяжу к стулу, чтоб работал и не дёргался.
Ваня сглотнул, и его зрачки расширились.
— Звучит как план, Шеф, — прошептал он в ответ, балансируя на грани фола.
Сергей резко развернулся, пряча победную усмешку, и направился в свой кабинет. Спиной он чувствовал, как оживает офис, как люди начинают подходить к столу Вани, разбирать игрушки, предлагать помощь.
Сухость и пресность четверга были уничтожены одним пакетом мишуры, и одним невозможным стажером, который, кажется, окончательно поселился не только в этом офисе, но и в мыслях своего начальника.
Чуть позже Сергей стоял у панорамного окна своего кабинета, но смотрел не на заснеженную Москву, которая сверкала миллионами огней внизу. Он стоял спиной к городу, наблюдая за жизнью внутри своего собственного королевства.
Стеклянная стена его аквариума работала как экран кинотеатра. Звук был приглушен — двойные стеклопакеты надежно отсекали шум, превращая происходящее снаружи практически в немое кино, но Сергей слышал.
Он слышал музыку.
Это было едва уловимо, на грани восприятия. Мягкий, бархатный баритон Фрэнка Синатры, напевающий «Let It Snow», просачивался сквозь вентиляцию, сквозь щели под дверью, сквозь саму структуру здания. Это не было громко. Это было... уютно.
Обычно в это время сотрудники сидели, уткнувшись в мониторы, с серыми лицами и сутулыми спинами, мечтая только о том, чтобы стрелка часов быстрее добралась до восемнадцати ноль-ноль.
Но сегодня «L-Focus» сошел с ума в самом прекрасном смысле этого слова.
Вчерашний утиный квест, устроенный Ваней, сломал лед и люди, которые годами работали бок о бок, ограничиваясь дежурным «привет-пока» у кулера, вдруг обнаружили, что могут смеяться вместе — и сегодня этот эффект окончательно закрепился.
Сергей видел, как Елена Павловна, главный бухгалтер — женщина, которую боялся даже налоговый инспектор, — стояла на стуле. Она не кричала и не требовала отчеты. Она, с совершенно детским выражением лица, обматывала пушистой серебряной мишурой ствол того самого несчастного фикуса, который Саша хотел выкинуть полгода назад. Рядом с ней стоял Гриша, мрачный сисадмин, и терпеливо подавал ей шарики, придерживая стул, чтобы она не упала.
Чуть дальше дизайнеры, отложив графические планшеты, с азартом вырезали снежинки из черновиков неудачных макетов и клеили их на окна, перегораживая вид на серые небоскребы бумажным кружевом.
В воздухе витала легкая, золотистая дымка — включили гирлянды, которые Ваня принес в космических масштабах. Желтые, теплые лампочки опутали мониторы, протянулись лианами под потолком, обвились вокруг вешалок для одежды.
Офисный свет — холодный, мертвенный, вызывающий мигрень — был погашен, и теперь опен-спейс освещался только этими огоньками и сиянием экранов. Это больше не напоминало больницу, это напоминало гостиную в канун Рождества, куда собралась большая, немного странная, но дружная семья.
И дирижировал этим оркестром, конечно же, он.
Ваня был везде и нигде одновременно.
Вот он помогает секретарше распутать сложный узел на дождике, и она, вечно недовольная Оля, смеется, прикрывая рот ладонью.
Вот он подбегает к менеджеру по продажам, который висит на телефоне с трудным клиентом, и молча ставит перед ним маленькую шоколадку, и Сергей видит, как меняется лицо менеджера, как голос становится мягче, увереннее.
Ваня в своем бежевом джемпере, весь в блестках, двигался легко, танцующей походкой, подпевая неслышному Синатре. Он не командовал, он делился. Он раздавал это тепло горстями, как ту мишуру из пакетов, и люди тянулись к нему, как замерзшие путники к костру.
Сергей прижался плечом к холодному стеклу.
Он почувствовал странное жжение в груди.
Сколько раз Саша говорил ему, что дисциплина — залог успеха? Что сотрудники должны бояться и уважать? Что любой неуставной декор — это отвлекающий фактор?
Сотни раз — и Сергей верил.
А сейчас он смотрел на свой офис и понимал: они работали.
Да, они вешали шарики, да, они бродили, но между делом Сергей видел, как дизайнеры обсуждают макеты, показывая друг другу эскизы с улыбкой, как продажники с новым энтузиазмом берут трубки.
Рабочая среда стала безопасной и страх исчез. А когда исчезает страх — появляется творчество.
Ваня вдруг замер посреди зала, он что-то поправлял на вершине огромного монитора арт-директора, но словно почувствовав взгляд, он обернулся прямо на аквариум шефа.
Через стекло, через метры пространства, их глаза встретились.
Ваня не испугался, он не бросил гирлянду, не попытался сделать вид, что работает.
Он стоял посреди этого сияющего хаоса, с перекинутой через плечо золотой лентой, и смотрел на Сергея и в его взгляде не было наглости. Только теплое, открытое приглашение.
«Смотрите, Шеф. Это всё для вас. Чтобы вы улыбнулись».
Ваня медленно поднял руку и показал большой палец, а потом указал на дверь кабинета Сергея, делая жест: «Выходи».
Лазарев моргнул.
Ему хотелось выйти. Ему безумно хотелось снять этот дорогой пиджак, выйти туда, в этот теплый полумрак, взять у Лены Павловны шарик и повесить его на фикус, стать частью этого тепла.
Но старые привычки умирают тяжело. Он — Большой Босс и он не может просто так спуститься с Олимпа и начать вырезать снежинки.
Пока не может.
Сергей едва заметно качнул головой. Отрицательно, но мягко, а потом, повинуясь импульсу, приложил ладонь к стеклу изнутри.
Ваня улыбнулся — он понял.
Он кивнул, повернулся обратно к коллегам и что-то громко сказал, отчего группа у принтера снова рассмеялась.
Сергей отступил от стекла вглубь своего кабинета. В полумраке его аквариума было одиноко, но теперь это одиночество не было холодным. В него проникал свет гирлянд снаружи.
— Корпоративная культура, — прошептал он себе под нос, садясь в кресло и глядя на утку Олега, которая всё так же сидела в карандашнице. — Саша меня убьет. Но, черт возьми, оно того стоит.
Он потянулся к телефону, открыл приложение с музыкой и, нарушая собственное правило тишины в кабинете, включил «Let It Snow». Тихо, только для себя.
Чтобы быть с ними на одной волне даже через стекло.
Сергей едва успел нажать кнопку воспроизведения на телефоне и откинуться в кресле, приготовившись наслаждаться своим гордым, меланхоличным одиночеством под Синатру, как дверь его кабинета распахнулась.
Не вежливо приоткрылась и не скрипнула.
Она просто влетела внутрь, пустив по стеклянным стенам дрожь.
В кабинет ворвался не просто Ваня. В кабинет ворвался ураган «Катрина», состоящий из статического электричества, запаха мандаринов и решимости, граничащей с безумием.
Он остановился на пороге, окинув идеальный, полутемный, стерильный кабинет Лазарева критическим взглядом. В коридоре за его спиной сияли огни и слышался смех, здесь же царил полумрак и душный запах дорогой кожаной мебели.
— М-да, — протянул Ваня, и его голос в тишине прозвучал как приговор. — Ну и склеп.
Сергей поперхнулся воздухом и открыл рот, чтобы поставить наглеца на место, напомнить о субординации и о том, кто здесь платит зарплату, но... не успел.
Ваня, в три широких шага преодолев расстояние от двери до стола генерального директора, оказался рядом.
В его руках что-то шуршало. Что-то пушистое, ядовито-зеленое и блестящее.
Сергей даже не успел среагировать. Он сидел в своем кресле, защищенный статусом, столом и костюмом, но для Дмитриенко эти барьеры, видимо, существовали только в параллельной вселенной — одно простое, плавное, донельзя хозяйское движение.
Шурх.
Сергей почувствовал, как что-то колючее, легкое и пахнущее синтетикой обвилось вокруг его шеи.
Ваня, перегнувшись через подлокотник кресла, намотал толстую, ярко-зеленую мишуру не просто на спинку стула — он намотал её прямо на шею Лазарева, то ли как шарф, то ли как поводок, то ли вообще как знак собственности.
Лазарев замер.
Его глаза расширились до размеров той самой желтой утки Олега, он сидел, боясь пошевелиться, чувствуя, как колючие ворсинки касаются его щеки и подбородка, щекочут шею над расстегнутым воротником рубашки.
Это был шок. Тотальный, парализующий ахуй.
Никто. Никогда. Не позволял себе такого с Сергеем Лазаревым.
А Ваня стоял рядом, недопустимо близко — так, что его бедро касалось плеча Сергея и держал концы зеленой мишуры в руках, слегка натянув их на себя, словно захватил врага в плен.
— Вот, — удовлетворенно кивнул стажер, глядя на творение своих рук. — Другое дело. А то сидите тут, как Кощей над златом. Бледный, скучный. А сейчас — чисто Гринч, которого наконец-то полюбили.
Сергей медленно поднял глаза и посмотрел снизу вверх на это сияющее, наглое лицо.
В голове билась только одна мысль: «Надо его уволить. Сейчас же. Или убить».
Но вместо этого он почувствовал, как предательски горят уши, и как бешено колотится сердце — то ли от возмущения, то ли от того, что этот цитрусовый запах снова забил все рецепторы.
— Дмитриенко, — голос Сергея сел и прозвучал хрипло, почти интимно. — Ты понимаешь, что ты только что сделал? Это нападение на генерального директора.
— Это спасательная операция, Шеф, — парировал Ваня, ни на сантиметр не отстраняясь и чуть сильнее натягивая удавку, заставляя Сергея чуть податься вперед, навстречу этому безумию в лице кудрявого мальчишки. — Вы там за стеклом выглядели как рыбка в аквариуме, которую забыли покормить, вот я и пришел.
Он улыбнулся — и в этой улыбке не было издевки, только тепло. И вызов.
— Зеленый вам к лицу, Сергей Вячеславович. Под цвет глаз.
Лазарев сглотнул — он должен был сбросить эту мишуру. Должен был встать и рявкнуть.
Но он сидел, опутанный дешевым пластиковым блеском, и смотрел на Ваню, понимая, что проиграл эту битву еще в пятницу, когда пацан в кислотном худи ввалился в его кабинет.
— Ты невыносим, — выдохнул Лазарев, но в его голосе не было злости — только капитуляция.
— Знаю, — радостно согласился Ваня, наконец отпуская концы мишуры, позволяя ей свободно лечь на плечи босса. — Пойдемте, Шеф. Там Лена Павловна пироги принесла. И мы ждем только вас, чтобы зажечь елку.
Он протянул руку.
И Сергей Лазарев, гроза рекламного рынка, человек-сталь, человек-функция, посмотрел на эту ладонь... поправил на шее дурацкую зеленую мишуру... и вложил свою руку в руку стажера.
— Если там пироги с капустой, я тебя прощаю, — буркнул он, позволяя вытянуть себя из кресла.
— С вишней! — рассмеялся Ваня, увлекая его к двери. — Жизнь вообще сладкая штука, если выйти из склепа!
***Пятница в «L-Focus» окончательно стерла грань между элитным маркетинговым агентством и утренником в ясельной группе детского сада.
Сергей Вячеславович сидел в своем аквариуме, подперев щеку кулаком, и смотрел на происходящее с фатализмом капитана, чей корабль захватили очень веселые, но совершенно невменяемые пираты.
Его дорогой кожаный ежедневник лежал закрытым, почта была проверена, но отвечать не хотелось, а тендер, из-за которого он не спал неделю, был отправлен заказчику с утра, и теперь образовался тот самый вакуум, который обычно заполняется тишиной и ленивым скроллингом новостей.
Но не сегодня.
Сегодня по опен-спейсу шествовал Иван.
Если в понедельник это была гавайская катастрофа, а в среду — атласный шик, то сегодня Ваня превзошел сам себя и перешел в категорию «визуальный терроризм».
На нем был свитер. Толстый, акриловый, вопиюще-красный свитер. На груди был вывязан гигантский олень с выпученными глазами, а нос оленя представлял собой пришитый красный помпон, который трясся при каждом шаге — это было настолько уродливо, что становилось шедевром.
Но этого ему показалось мало.
На носу Вани сидели очки. Огромные, пластиковые очки в зеленой оправе, верхние дужки которых были выполнены в форме елочек, украшенных блестками и сквозь эти дебри стажер смотрел на мир, судя по всему, с абсолютным восторгом.
Завершал образ огромный красный мешок из бархата — скорее всего, украденный у какого-нибудь Деда Мороза в торговом центре — который Ваня волочил за собой по ковролину, и не менее абсурдный красный колпак с белым помпоном.
— Хо-хо-хо! — периодически выдавал он, пытаясь пародировать бас, но срываясь на свой обычный звонкий тенор. — Кто хорошо себя вел? Кто закрыл KPI?
Он подходил к столам сотрудников.
К суровому сисадмину:
— Держи, Григорий! Витамин С — от вирусов компьютерных и человеческих! — И Ваня широким жестом доставал из мешка мандарин, кладя его на клавиатуру.
К секретарше Оле:
— Ольга Премудрая, вам два, чтобы губы не трескались от холодных ответов клиентам! — и девушка хихикала, поправляя мишуру на мониторе.
Лазарев наблюдал за этим парадом абсурда.
Раньше он бы вышел, он бы сказал про дресс-код, он бы напомнил, что они — лицо бизнеса.
Сейчас же он просто смотрел.
У него не было сил бороться, да и желания, честно говоря, тоже — этот балаган почему-то успокаивал. Мельтешение красного свитера и помпона действовало гипнотически.
«Надо будет узнать, где он берет эти вещи, — лениво подумал Сергей. — И сжечь этот магазин нахрен. Или купить такой же свитер Саше, просто чтобы увидеть его лицо перед тем, как он умрет от инфаркта».
В этот момент рождественский эльф местного разлива заметил, что за ним наблюдают из башни Саурона.
Ваня поправил елочные очки, перехватил мешок поудобнее и целенаправленно двинулся к кабинету генерального.
Сергей даже не пошевелился — он просто ждал неизбежного.
Дверь, которая, кажется, уже забыла, что такое быть закрытой, распахнулась и в кабинет ворвался запах цитрусовых такой концентрации, что у Сергея защипало в носу.
— Сергей Вячеславович! — торжественно провозгласил Ваня, останавливаясь посреди ковра. Олень на его груди укоризненно смотрел на босса. — Я вижу по глазам, что у вас острая мандариновая недостаточность! Уровень цитруса в крови критически низок!
Сергей медленно перевел взгляд с пластиковых елок на очках на лицо Вани.
— Дмитриенко, — вздохнул он. — Ты выглядишь как жертва распродажи в магазине «Всё по 50 рублей».
— Это винтаж! — возмутился Ваня, поправляя очки, которые сползали на нос. — Это рождественский свитер, тренд сезона! А вы просто завидуете, что у вас такого нет, у вас все свитера кашемировые и скучные. Они не умеют делать так!
Ваня подпрыгнул. Помпон на носу оленя весело подпрыгнул вместе с ним.
Лазарев прикрыл глаза ладонью и его плечи мелко затряслись.
— Господи... — простонал он сквозь смех. — За что мне это?
— За грехи ваши тяжкие и за уныние, — философски заметил Ваня, подходя к столу. — Руку!
— Что? — Сергей отнял ладонь от лица.
— Руку давайте. Лечить будем.
Лазарев, окончательно капитулировав перед этим напором, послушно протянул ладонь раскрытой вверх. Ваня нырнул в свой бездонный мешок, пошуршал там, создавая интригу и выложил в ладонь Сергея огромный, пупырчатый, ярко-оранжевый мандарин. Он был теплым.
— Эксклюзивный сорт, — доверительно шепнул Ваня, наклоняясь над столом так, что его очки-елки почти коснулись лба Сергея. — «Абхазский антидепрессант». Чистится легко, косточек нет, сладкий как поцелуй первой любви.
Сергей посмотрел на мандарин в своей руке, потом перевел взгляд на Ваню.
— Ты же понимаешь, что я все еще твой начальник? — тихо спросил он. — И что я могу уволить тебя за нарушение дресс-кода, клоунаду и подрыв авторитета руководства?
— Не уволите, — Ваня улыбнулся, и эта улыбка была ярче любой гирлянды. — Кто ж вам еще мандаринки носить будет? Александр Валерьевич? Он вам скорее лимон принесет, ну или счет за воду.
Сергей хмыкнул — крыть было нечем.
— Иди уже, эльф недоделанный. Раздавай свой допинг, пока Саша не вернулся с обеда и не вызвал полицию нравов.
— Есть, Шеф! — Ваня отсалютовал, едва не выронив мешок. — Приятного аппетита! И не забудьте загадать желание, когда будете есть дольку!
Он развернулся и пошел к выходу, напевая «Jingle bells, jingle bells, Лазарев орет...».
— Я всё слышу! — крикнул ему в спину Сергей.
— А я и не скрываю! — со смехом донеслось из коридора.
Дверь закрылась, оставляя Лазарева наедине с мандарином. И чертовым резиновым Олегом, который кокетливо выглядывал из карандашницы.
В его стерильном, дорогом кабинете, на полированном дубовом столе, лежал ярко-оранжевый мандарин, который смотрелся как чужеродный элемент.
Сергей взял его, поднес к лицу и вдохнул запах корки — резкий, праздничный, живой.
Он начал медленно чистить кожуру, и крошечные брызги эфирного масла осели на его пальцах.
— Сладкий как поцелуй... — пробормотал он себе под нос, вспоминая слова стажера и отправляя дольку в рот, чертыхнувшись: фрукт оказался и правда сладким.
Черт бы побрал этого Дмитриенко — он был прав во всем, даже в мандаринах.
Стрелки часов доползли до шести вечера.
За окном мела такая вьюга, что казалось, Москва-Сити сейчас оторвется от земли и улетит в космос, как домик Элли.
Александр покинул офис еще в обед: он театрально хлопнул дверью, заявив, что «его тонкая душевная организация не вывозит этот детский сад», и что он поедет работать в Кофеманию, где, по его словам, «хотя бы бариста не носят рога».
Сергей остался один.
Обычно он любил эти часы тишины, но сегодня тишина казалась неправильной, звенящей. Неестественной.
В 17:55 Лазарев вышел из своего кабинета. Опен-спейс был пуст, мониторы погашены, стулья задвинуты, только на столе Вани сиротливо лежал забытый рулон мишуры.
В офисе не было ни души.
Сергей нахмурился. Пятница — короткий день, но не настолько же. Обычно народ вяло собирается до шести, доделывая хвосты, а тут — как будто всех похитили инопланетяне, или эвакуировали, забыв предупредить директора.
Он прошел по коридору — пусто.
Заглянул на кухню.
В нос ударил густой, маслянистый, сливочный запах — так пахнет в кинотеатрах перед премьерой блокбастера.
Попкорн.
На столе стояла пустая миска, а микроволновка была еще теплой, но людей не было.
«Что за чертовщина?» — подумал Лазарев, чувствуя себя героем дешевого хоррора, который бродит по заброшенному офису.
Он двинулся дальше, на звук.
Тихий, приглушенный гул доносился из главной переговорной. Той самой, где стоял дубовый стол за полмиллиона, где подписывались контракты с банками и где Александр обычно любил душить людей презентациями на 100 слайдов.
Сергей подошел к массивной двери.
«Саша вернулся? — мелькнула мысль. — Решил устроить внеплановый разнос?»
Он решительно толкнул дверь... и застыл на пороге, забыв, как дышать.
Переговорная комната «L-Focus» больше не существовала — вместо неё здесь был филиал цыганского табора, скрещенного с ночевкой подростков.
Священный дубовый стол был позорно, безжалостно сдвинут к самой стене, на его полированной поверхности, где обычно лежали макбуки и ручки Паркер, теперь громоздились башни из коробок с пиццей, рядом стояли бутылки с детским шампанским и ведра с попкорном.
Весь пол был устелен культурным слоем: сюда стащили всё мягкое, что было в офисе: пуфики из зоны отдыха, декоративные подушки с диванов в приемной, чьи-то пледы, куртки...
И на всем этом великолепии, вповалку, сидели, лежали и полулежали сотрудники агентства.
Грозная бухгалтерша Лена Павловна укрывала пледом ноги сисадмина, секретарша грызла корочку от пиццы, положив голову на плечо дизайнера.
В комнате было темно, свет исходил только от гигантского экрана проектора — того самого проектора, который обычно показывал графики падения продаж и скучные лица партнеров по Зуму.
Сейчас на нем, в высочайшем разрешении, Хагрид выламывал дверь хижины на скале.
«Гарри Поттер и Философский камень».
Но центром этой композиции был, разумеется, он.
Иван Дмитриенко.
Он восседал на огромном, бесформенном кресле-мешке прямо по центру зала, как падишах в своем гареме, его красный колпак с помпоном съехал набекрень, елочные очки висели на вороте свитера с оленем.
Ваня заметил движение у двери первым и обернулся.
Увидел Лазарева, который стоял в своем безупречном костюме, освещенный светом из коридора, с выражением лица человека, который обнаружил, что в его спальне устроили рейв.
Любой нормальный сотрудник в этот момент должен был бы упасть в обморок от ужаса.
Но Ваня не был нормальным сотрудником, ведь он… просиял.
Он заерзал на своем мешке, освобождая место, которого там и так было немного, и энергично замахал рукой, шлепая ладонью по мягкой обивке рядом с собой.
— Шеф! — прошептал он громким сценическим шепотом. — Вы вовремя! Заходите быстрее, закрывайте дверь, дует! Гарри сейчас будет получать письмо из Хогвартса — это база! Это нельзя пропустить!
Сотрудники обернулись и в помещении повисла вполне осязаемая пауза, кто-то перестал жевать.
Все ждали грома и молний, увольнений, крика.
Сергей смотрел на Ваню — на его дурацкий свитер, на коробки с пиццей, на экран, где творилась магия. Потом перевел взгляд на своих людей — они не выглядели испуганными. Они выглядели... уютными.
Внутри Лазарева что-то окончательно сломалось — та пружина, которая держала его спину прямой, а лицо — каменным последние лет десять.
Это было капитальное поражение.
Он проиграл войну за скуку. Хаос победил.
Сергей медленно выдохнул и шагнул внутрь, закрыв за собой дверь, отсекая реальный мир.
Одним движением он стянул с себя пиджак и бросил его куда-то в темноту, на стулья.
Щелк — расстегнуты запонки.
Шурх — закатаны рукава белоснежной рубашки.
Он подошел к Ване, который смотрел на него снизу вверх восторженными глазами.
— Подвинься, — буркнул Сергей, но в его голосе не было злости. Мужчина просто рухнул, упал в это мягкое, неудобное, бесформенное кресло-мешок, всем своим весом, всем своим дорогим статусом и занял почти всё пространство. Ваня, ничуть не расстроившись, тут же стек на пол, уютно устроившись на ковре, и опираясь спиной о бок кресла-мешка, уютно привалившись плечом и боком к ноге Сергея.
Это было вопиющее нарушение личных границ. Это было касание, за которое Саша сжег бы его на костре инквизиции.
Но Лазарев даже не дернулся, наоборот, он расслабил ногу, позволив парню найти удобное положение.
Ваня тут же сунул ему под нос огромное картонное ведерко.
— Сырный, — шепнул он. — Самый вкусный.
Сергей запустил руку в ведро, загребая горсть желтого, пахнущего вредной химией попкорна.
На экране Хагрид вручал Гарри помятый торт, в ногах Сергея теплым грузом сидел его стажер в свитере с оленем, а вокруг хрустели, смеялись и шуршали его сотрудники.
Сергей закинул попкорн в рот, чувствуя, как тает на языке соль.
«Саша был неправ, — подумал он, глядя на экран. — Это не балаган. Это магия».
Он чуть сдвинул ногу, плотнее прижимаясь бедром к плечу Вани.
Ваня в ответ едва заметно, словно невзначай, потерся щекой о ткань его брюк, не отрывая взгляда от фильма.
На экране проектора творилась магия: свечи парили в воздухе Большого зала Хогвартса, призраки проходили сквозь стены, а юный Рэдклифф с открытым ртом смотрел на распределяющую шляпу.
Сергей Вячеславович Лазарев тоже смотрел на экран. Честно смотрел. Он пытался следить за сюжетом, который знал наизусть, пытался анализировать цветовую гамму кадра и даже думать о том, как гениально Джоан Роулинг монетизировала детские страхи, но его мозг отказывался обрабатывать визуальную информацию.
Потому что весь фокус его внимания, вся его хваленая концентрация стекались в одну точку. В точку где-то в районе его коленей.
Там, на полу, устроилась Помеха.
Помеха была одета в свитер с оленем, на ее голове криво сидела красная шапка, а сама она — Помеха в смысле — вела себя возмутительно громко.
— Ну куда ты лезешь, Рон! — шептал Ваня, отправляя в рот горсть попкорна — хрум-хрум-хрум. — Он же сейчас тебя ферзем прихлопнет!
Этот хруст в тишине их импровизированного кинозала должен был раздражать, ведь Лазарева всегда бесили люди, которые едят в кино — он считал это высшим проявлением бескультурья.
Но сейчас каждый «хрум» отзывался в нем странной, вибрирующей волной. Он смотрел не на экран, а вниз — на то, как двигается челюсть Вани, как смешно дергается помпон на шапке, когда парень мотает головой, возмущаясь несправедливостью факультета Слизерин.
А еще был запах.
В душной, теплой темноте переговорной, смешавшись с ароматом сырного попкорна и пиццы, этот навязчивый, дерзкий цитрус стал почти осязаемым. Мандарин и лайм. Свежесть и праздник. И этот запах поднимался снизу, обволакивая Сергея, забиваясь в ноздри, дурманя почище любого алкоголя, казалось, что им пропиталась сама ткань рубашки Лазарева.
Ваня завозился — видимо, сидеть на ковре по-турецки ему надоело. Сергей напрягся, ожидая, что стажер сейчас встанет или отсядет, но Ваня сделал ровно наоборот, он вытянул ноги, расслабляясь. Затем, не переставая жевать и не отрывая взгляда от экрана, он откинулся назад.
Сначала Сергей почувствовал тяжесть на своих ногах.
Ваня бесцеремонно, с грацией кота, который считает, что весь мир — это его лежанка, водрузил свой локоть прямо на бедро Лазарева. Теплое, острое касание локтя прожгло ткань брюк и у Сергея перехватило дыхание. Он замер, боясь пошевелиться, мышцы бедра невольно напряглись, но он не отстранился.
«Это уже слишком, — пронеслось в паническом сознании директора. — Это нарушение субординации уровня ”Красный код”. Скинь его. Скажи ему».
Но он молчал.
А Ваня, почувствовав надежную опору за спиной, пошел дальше — он откинул голову и спину назад, полностью доверяя свое тело гравитации и... своему начальнику.
Поскольку Сергей утопал в мягком, бесформенном кресле-мешке, он сидел полулежа и Ваня, откинувшись, впечатался лопатками и плечом в низ живота и грудную клетку Лазарева. Теперь они сидели единым, странным конструктором. Сергей был креслом, стажер был его дополнением.
Голова Вани оказалась прямо под подбородком Лазарева, его дурацкий колпак с помпоном щекотал шею. Кудри, пахнущие тем самым гелем и мандаринами, касались расстегнутого ворота рубашки.
Это было интимно. Запретно. Неправильно.
И это было, черт возьми, самое приятное ощущение, которое Сергей испытывал за последние годы.
Он чувствовал тепло чужого тела — живое, горячее тепло.
Он чувствовал, как грудная клетка Вани вибрирует, когда тот смеется над шутками близнецов Уизли.
— Смотрите, Шеф, — прошептал Ваня, запрокидывая голову еще сильнее, так, что теперь он смотрел на Сергея снизу вверх, в перевернутом виде. — Сейчас Снейп сделает лицо, как у Александра Валерьевича, когда он видит мои отчеты.
Их лица оказались в опасной близости и в полумраке глаза Вани казались огромными, темными озерами, в которых отражались отблески экрана. Его губы, блестящие от масла попкорна, были растянуты в улыбке. Он смотрел так доверчиво и открыто, продолжая опираться на Сергея так, словно имел на это полное право, словно они делали так всегда.
Лазарев должен был его оттолкнуть.
Но вместо этого его рука, жившая собственной жизнью, дернулась. Пальцы сами собой коснулись плеча Вани — там, где красный акрил свитера встречался с шеей.
Не оттолкнули, а просто легли тяжелой, собственнической ладонью.
— Смотри фильм, Дмитриенко, — хрипло выдохнул Сергей, не в силах отвести взгляд от этих перевернутых глаз. — Пропустишь самое интересное.
— Самое интересное я уже вижу, — тихо, очень тихо, почти неслышно пробормотал Ваня.
И, вернув голову в исходное положение, снова уютно умостился затылком на груди Лазарева, продолжая жевать попкорн, как ни в чем не бывало.
А Сергей остался сидеть, оглушенный стуком собственного сердца, которое теперь билось где-то в горле, накрывая своей ладонью плечо своего стажера, и понимая, что никакой Гарри Поттер не способен перебить магию этого момента.
Финальные титры «Гарри Поттера» поползли вверх под пафосную музыку Джона Уильямса.
Магия закончилась резко — как только кто-то, кажется, системный админ, нащупал выключатель и врубил основной свет.
Офис мгновенно перестал быть уютной пещерой и снова превратился в переговорную, которая выглядела так, будто в ней взорвалась пиццерия, скрещенная с магазином постельного белья.
Сотрудники, щурясь от яркого света, начали расползаться — морок спал и люди вспоминали, что у них дома, семьи, коты и метро, которое скоро закроется.
— Спасибо, Вань! Круто было! — бросали они, накидывая пуховики.
— Сергей Вячеславович, до свидания... — уже тише и робче добавляли они, проходя мимо босса, который стоял у стены, снова застегивая манжеты рубашки и возвращая себе вид человека, у которого все под контролем.
Через пять минут они остались одни.
Тишина навалилась на комнату тяжелым, сырным одеялом.
Ваня стоял посреди разрухи, его очки-елки съехали набок, нос оленя на свитере грустно повис. Он оглядел поле битвы — горы коробок, смятые пледы, рассыпанный попкорн — и тяжело вздохнул.
— М-да... — пробормотал он. — Вечеринка удалась, а похмелье досталось уборщице, эт нехорошо. Тетя Зина меня убьет шваброй.
Он решительно, засучив рукава своего дурацкого красного свитера, схватил первую башню из пустых коробок из-под пиццы.
— Ну что, мусор, твое время пришло!
Сергей, который уже надел пиджак и взял в руки телефон, собираясь проверить уведомления и покинуть офис, замер у двери.
Логика — и статус — подсказывали: «Иди. Ты директор. Ты не должен таскать коробки с объедками, у мальчика есть руки, он сам заварил эту кашу, пусть сам и расхлебывает».
Но ноги почему-то не шли.
Он смотрел, как Ваня пытается одновременно удержать пять коробок подбородком, ногой подпихивает к выходу мешок с мусором и при этом пытается... танцевать? Да, этот идиот пританцовывал, пытаясь удержать равновесие.
Сергей закатил глаза.
— Дмитриенко, — вздохнул он.
— Идите-идите, Шеф! — прокряхтел Ваня из-под башни коробок от пепперони. — Я тут щас быстренько... Оп! — одна коробка опасно накренилась, и Ваня исполнил какой-то акробатический этюд, ловя её коленом. — Видали? Реакция мангуста!
Сергей посмотрел на этого мангуста, потом посмотрел на свои итальянские туфли, потом на часы.
— Черт с тобой, — тихо сказал он.
Лазарев бросил пиджак обратно на стул. Снова закатал рукава — это уже входило в привычку, — и молча подошел к Ване, забирая у него верхнюю половину стопки коробок.
Ваня замер, чуть не уронив остатки. Его глаза в обрамлении зеленых пластиковых елок округлились.
— Шеф? Вы чего? Это же... ну, мусор, он грязный. А вы... ну, дорогой.
— Заткнись и неси, — беззлобно кинул мужчина, направляясь к выходу. — Пока я не передумал и не заставил тебя вылизывать ковролин языком.
Они сделали три ходки до мусорных контейнеров.
Сергей Лазарев, генеральный директор, несущий пакеты с одноразовой посудой — картинка достойная обложки Forbes, раздел «Кризис-менеджмент».
Когда с мелким мусором было покончено, остались они — кресла-мешки.
Бесформенные, огромные, скользкие монстры, которых нужно было вернуть в зону отдыха в другом конце коридора.
Ваня подошел к самому большому — фиолетовому. Тому самому, на котором они сидели.
— Ну иди к папочке, жирненький, — ласково сказал он мешку и обхватил его руками, пытаясь поднять. Мешок не поддавался, растекаясь, как желе.
Ваня крякнул, уперся ногами и дернул сильнее.
И тут произошло то, от чего у Сергея не просто дернулся глаз — у него чуть не случился спазм диафрагмы.
Ваня, переоценив свои силы, дернул мешок на себя... поскользнулся на фантике от конфеты... и с победным воплем рухнул на спину, а гигантский фиолетовый мешок, повинуясь законам физики, медленно и неотвратимо накрыл его сверху.
В переговорной повисла тишина.
Только торчащие из-под фиолетовой горы ноги в кедах и глухое бормотание откуда-то из недр наполнителя:
— Хьюстон... у нас проблеме... Меня съел баклажан! Шеф, если я не выберусь, скажите маме, что я погиб героем, сражаясь с мягкой мебелью!
Сергей стоял и смотрел на брыкающиеся ноги — в его груди клокотал смех, смешанный с желанием ударить себя по лбу.
— Ты идиот, Дмитриенко, — сообщил он мешку. — Ты клинический идиот.
— Я жертва обстоятельств! — глухо донеслось снизу. — И тут темно! И пахнет вашим парфюмом... Ммм, вкусно, кстати. Если умирать, то так!
У Сергея кольнуло сердце. Опять.
Лазарев подошел, схватил мешок за ухо и рывком отбросил его в сторону.
На полу лежал Ваня, растрепанный, красный, его нелепые очки съехали на подбородок, свитер задрался, открывая полоску живота и край ремня. Он лежал в позе морской звезды и лыбился слишком счастливо для человека, который чуть не погиб, сражаясь с мебелью.
— Спаситель! — выдохнул он, протягивая руки к Сергею. — Мой герой! Вы победили чудовище!
Сергей смотрел на него сверху вниз: на этот живот, на эти руки, на эту улыбку.
Ему нужно было просто подать руку и помочь встать — это было бы вежливо. Но вместо этого он наклонился, уперся ладонями в колени и, глядя прямо в лицо лежащему парню, спросил:
— Тебе пять лет, Вань? Скажи честно, ты сбежал из детского сада, и тебя ищут с полицией?
— Мне двадцать! — оскорбился парень, но руки не опустил. — И я, между прочим, душой компании работаю. А душа весит много, вот гравитация и сработала! Ну поднимите меняяя! У меня лапки!
Сергей закатил глаза так сильно, что стало больно.
— Лапки у него... Олень ты, Дмитриенко, а не кот.
Он схватил Ваню за предплечья и рывком поставил на ноги.
Ваня, по инерции — или специально? — качнулся вперед и врезался грудью в грудь Сергея.
Снова этот контакт, снова они преступно близко.
Ваня ухватился за предплечья босса, чтобы удержать равновесие.
— Спасибо вам, сильный и красивый мужчина, — пропел он, глядя Сергею в глаза с абсолютно невинным видом, хотя его руки подозрительно долго не отпускали предплечья Лазарева. — А теперь... кто понесет баклажан? Чур не я, он меня абьюзит!
Сергей выдохнул через нос.
— Берешь за один край, а я за другой. И если ты уронишь его мне на ногу, я тебя уволю — на этот раз по-настоящему.
— Понял-принял! — Ваня мгновенно отскочил, хватаясь за край мешка. — Несем королеву к трону! Раз-два, взяли!
И они понесли.
Генеральный директор и стажер в свитере с оленем несли по пустому коридору элитного офиса, мимо закрытых кабинетов, гигантский фиолетовый мешок, натыкаясь на углы, ругаясь шепотом и хихикая, как два подростка, которые стащили матрас у родителей.
Через час они уже вышли из лифта на первом этаже бизнес-центра.
Москва встретила их недружелюбно. Автоматические двери разъехались, впустив внутрь клуб холодного, колючего воздуха. Термометр на табло охраны показывал минус семь, но с учетом ветра, гуляющего между башнями «Сити», ощущалось это как уверенные минус двадцать.
Сергей привычным жестом застегнул пуговицы своего пальто, поправил теплый кашемировый шарф и надел кожаные перчатки — он был экипирован по высшему разряду.
А рядом стоял Иван.
На нем была куртка, если этот кусок синтетической ткани вообще можно было назвать курткой — это была какая-то ветровка, годная разве что для прохладного сентябрьского вечера, но никак не для декабрьской стужи. Она была расстегнута, потому что молния, судя по всему, пала смертью храбрых еще в прошлом сезоне.
Голову стажера, вместо нормальной шапки, украшал тот самый дешевый колпак Деда Мороза из супермаркета, который держался на кудрях исключительно силой веры и статического электричества.
Ваня шагнул к дверям, ежась и пряча руки — которые были без варежек, разумеется — в карманы.
— Ну бывайте, Шеф! — бодро стуча зубами, произнес он. — До понедельника! Надеюсь, я не примерзну к поручню в метро, ахах!
Сергей посмотрел на него: на покрасневший нос, на тонкую ткань куртки, которую продувало насквозь, на этот идиотский колпак с белой оторочкой, который выглядел как насмешка над зимой.
«Менингит, — подумал Лазарев. — Пневмония. Больничный на месяц. Срыв всех дедлайнов. Моя совесть, которая загрызет меня насмерть».
— Стоять, — скомандовал он, когда Ваня уже занес ногу над порогом.
Дмитриенко послушно затормозил, едва не врезавшись носом в стекло.
— А? Что? Я забыл выключить елку?
— Ты забыл инстинкт самосохранения, — процедил Сергей. — Где твоя шапка? Нормальная шапка, Вань, а не этот реквизит из секс-шопа для эльфов?
— Дома! — честно признался парнишка. — Я не думал, что так холодно будет! Утром же солнце было...
— Утром ты был в другой реальности. Идем.
— Куда? — испугался стажер. — Вы меня обратно в офис запрете греться? Я не могу, у меня там кошка некормленая дома!
— В машину, дубина, — Сергей схватил его за капюшон хилой курточки, как нашкодившего котенка, и потянул в сторону выхода на VIP-парковку. — Я тебя подвезу.
— Ой, да не надо! — Ваня попытался вырваться, но хватка у Лазарева была железной. — Я на метро быстро — там тепло, там люди, там бактерии родные! А вам крюк делать...
— Я не спрашивал твоего мнения, — отрезал Сергей, выталкивая его на улицу и направляясь к рядам машин. — Я просто не хочу потом оплачивать твои похороны — это не предусмотрено бюджетом компании.
Ваня замолчал, семеня рядом и пытаясь попасть в шаг широкой походки босса.
Они прошли пару рядов припорошенных снегом седанов, когда Сергей на ходу достал ключ и нажал кнопку разблокировки.
В темноте парковки, под светом фонаря, мигнули фары огромного, белоснежного, величественного, как айсберг Рендж Ровера.
Машина выглядела не как средство передвижения, а как космический корабль, случайно приземлившийся в Москве. Она сияла чистотой — Сергей мыл её маниакально часто — и излучала ауру тотального превосходства над всем сущим.
Ваня замер.
Он даже перестал трястись от холода.
Его рот приоткрылся, выпуская облачко пара.
— Фига се... — выдохнул он. И присвистнул. Громко, по-хулигански, на всю парковку. — Шеф... Это ваша?!
— Нет, угнал у Тимати, пока он бургеры жарил, — буркнул Сергей, открывая водительскую дверь. — Садись давай, холодно.
Но Ваня не двигался — он смотрел на машину с таким выражением лица, с каким верующие смотрят на икону, а дети — на витрину Детского мира — это был взгляд чистого, священного восторга.
— Белый Рендж... — прошептал Ваня, благоговейно протягивая руку, но не смея коснуться полированного бока. — Моя мечта, я всегда говорил пацанам: вот вырасту, стану крутым пиарщиком и куплю себе такой, вот прям именно белый. Чтобы как танк, но в смокинге.
Он повернулся к Сергею и глаза стажера сияли ярче ксеноновых фар.
— Сергей Вячеславович... Вы реально крутой. Я думал, вы на каком-нибудь скучном Майбахе с водителем ездите. А тут... Зверь!
Сергей стоял, держась за ручку двери.
Ему следовало бы поторопить парня, ему следовало бы сказать: «Это просто железо, садись, не позорь меня», но он смотрел на Ваню.
На то, как этот взъерошенный воробей в дурацком колпаке гладит взглядом его машину, на то, сколько искреннего, детского восхищения было в его голосе.
«Когда вырасту», — сказал он.
«Господи, — подумал Сергей, чувствуя, как внутри разливается предательское тепло, растапливая весь его снобизм. — Ты еще такой ребенок».
И в этот момент Лазарев понял страшную вещь:
Он понял, что готов работать личным водителем у этого недоразумения.
Он готов греть машину заранее.
Он готов стоять в пробках на Садовом.
Он готов слушать его трескотню про охваты, тик-ток и уток всю дорогу.
Лишь бы он смотрел вот так — с восхищением, с доверием, как на героя, который не просто спас от холода, а подарил сказку.
— Ты садишься или будешь молиться на бампер до утра? — голос Сергея дрогнул, потеряв половину своей строгости. — У него подогрев сидений, между прочим.
— Бегу! — Ваня очнулся, дернул пассажирскую дверь и буквально взлетел в салон, утопая в кремовой коже. — Охренеть! Тут пахнет деньгами! И вами!
Сергей закатил глаза, пряча улыбку в воротник шарфа, и сел за руль.
— Пристегнись, мечтатель. И сними этот колпак, ты похож на гнома, который угнал сани Санты.
— Не сниму! — радостно отозвался Ваня, щелкая ремнем безопасности и тут же начиная тыкать пальцами в сенсорную панель. — Это мой оберег! Шеф, а можно я музыку поставлю? У меня есть плейлист «Для поездки на машине мечты»! Там Баста и...
— Если там Инстасамка, ты пойдешь пешком, — предупредил Сергей, плавно выезжая с парковки.
— Там лучше! — Ваня подключил телефон.
Из динамиков премиальной аудиосистемы, созданной для трансляции чистого звука, полились первые аккорды «Last Christmas».
Сергей вздохнул.
Впереди была пробка в 9 баллов, а справа сидел парень в колпаке, подпевающий Джорджу Майклу и жующий мандаринку, которую он только что достал из кармана.
Жизнь определенно свернула куда-то не туда.… или, наоборот, наконец-то туда, куда нужно.
— Адрес говори, эльф, — мягко сказал Сергей, включая поворотник. — Куда везти твое Величество?
— В Бирюлево! — радостно сообщил Ваня.
Сергей чуть не вжал тормоз в пол.
— Куда?!
— Шучу! — рассмеялся Ваня, довольный произведенным эффектом. — На «Динамо», тут близко, но, если хотите, можем и в Бирюлево, я люблю путешествовать!
— На «Динамо», — твердо решил Сергей. — И молчи хотя бы пять минут.
— Не могу, Шеф. Я слишком счастлив. У меня передоз комфорта!
Лазарев покачал головой, глядя на дорогу, но его рука сама собой потянулась к регулятору климат-контроля, чтобы сделать на пассажирском сиденье еще теплее — пусть его личный новогодний эльф греется.
Через полчаса белый Рендж Ровер плавно, как океанский лайнер, заходящий в порт, притормозил у обшарпанного подъезда девятиэтажки в районе станции «Динамо».
Контраст был разительным: сверкающий лаком премиальный внедорожник и унылая серая коробка дома, у входа в которую мигала полумертвая лампочка.
В салоне было тихо — Джордж Майкл уже давно допел, и теперь играло что-то инструментальное и тягучее.
Ваня засуетился, щелкая замком ремня безопасности — магия поездки закончилась, пора было возвращаться в реальность, где в квартире холодно, а кошка требует еду.
— Ну, спасибо, Шеф! — выпалил он, поворачиваясь к Сергею, его глаза в полумраке салона блестели. — Это было... Это было легендарно. Я теперь этот день в календаре красным обведу. «День, когда я катался на машине мечты с начальником мечты».
Сергей, который держал руки на руле, сжимая кожаную оплетку чуть сильнее, чем нужно, хмыкнул — ему не хотелось, чтобы этот дурачок уходил. Ему хотелось заблокировать двери, включить печку на максимум и поехать дальше. Куда угодно, хоть в Бирюлево.
— Иди уже, мечтатель, — голос Лазарева прозвучал хрипло. — И капюшон надень. Заболеешь — голову оторву, я серьезно.
— Понял-принял! Капюшон — есть! — Ваня натянул тонкую ткань поверх своего идиотского колпака и взялся за ручку двери. Сейчас он уйдет.
Сергей смотрел на его профиль, запоминая этот смешной нос, эти кудри, торчащие из-под колпака, но Ваня вдруг замер.
Он резко, словно повинуясь импульсу, который был сильнее инстинкта самосохранения, обернулся и подался вперед, через центральную консоль, нарушая все границы, все правила, все уставы корпоративной этики.
Сергей даже не успел отшатнуться. Он только вдохнул воздуха, собираясь спросить: «Ты чего?», когда мягкие, теплые, пахнущие мандаринами губы коснулись его щеки.
Это было быстро, неловко и смазано.
Ваня мазнул поцелуем по колючей, щетине Лазарева, обжигая кожу своим дыханием. Секунда растянулась в вечность.
Ваня отпрянул так резко, будто обжегся.
Даже в темноте салона, освещенного лишь приборной панелью, Сергей увидел, как лицо парня заливает густая, пунцовая краска. Он покраснел весь — от шеи до корней волос, сливаясь цветом со своим колпаком Санты.
— Х.. хороших вам выходных, Сергей! — выдохнул он, забыв отчество, забыв «Шефа», забыв вообще всё на свете.
Дернул ручку и дверь послушно распахнулась.
Ваня буквально вывалился из машины в ночь, едва не споткнувшись о бордюр, он не обернулся, он рванул к подъезду так, словно за ним гналась стая волков, на ходу сражаясь с домофоном.
Писк. Дверь подъезда хлопнула.
Пустота.
Сергей остался сидеть.
Его рука медленно, словно не по своей воле, поднялась и коснулась щеки — того места, где секунду назад были чужие губы.
Кожа горела. Реально горела, как от удара.
Он смотрел на закрытую дверь подъезда, и в его голове, обычно работающей как швейцарские часы, царил белый шум.
Ахуй.
Тотальный, беспросветный, оглушающий ахуй.
Взгляд метнулся к зеркалу заднего вида, потом в боковое окно — он ждал.
Он ждал, что сейчас из-за припаркованных жигулей выскочит Саша с камерой, что из кустов выбежит вся бухгалтерия с хлопушками, что они начнут орать: «Розыгрыш! Пранк! Это было шоу ”Подставь Босса”! Посмотрите в камеру, Сергей Вячеславович!», потому что так не бывает. Стажеры не целуют генеральных директоров Мальчики в дурацких рубашках и свитерах не прожигают дыру в броне людей, которые забыли, как чувствовать.
Но никто не выскочил.
Снег тихо падал на капот, двор спал, серая панелька молчала.
Тишина была абсолютной, ватной, оглушительной.
Слышен был только ровный, едва уловимый гул мощного двигателя. И второй звук — громкий, сбивчивый, бешеный.
Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум.
Это сердце Сергея Лазарева, которое он считал давно замерзшим и покрытым элитной коркой цинизма, билось о ребра так, словно хотело выломать грудную клетку и побежать следом за парнем в красном колпаке.
Сергей медленно, очень медленно выдохнул.
Он отнял руку от щеки и посмотрел на свои пальцы.
— Пиздец, — прошептал он в тишине салона. — Это просто пиздец.
И в этом слове не было страха, в нем было понимание, что его идеально выстроенная, серая, безопасная жизнь только что закончилась. Зато началась какая-то совсем другая: с мандаринами, утками и поцелуями на морозе.
И он, кажется, был совершенно не против.