Глава 6. Знакомые (2/2)

— Ухожу, — отрезал Томас. Голос прозвучал резче, чем он хотел.

— Я видел тебя вчера на трибуне, — Ньют развалился на скамейке напротив, закинув ногу на ногу. — Как тебе игра?

— Понравилась.

— Ты снимал?

Сердце Томаса куда-то провалилось. Оно пропустило удар. Потом ещё один. И ещё. Его спалили. Блядь, его взяли с поличным. Ноги вдруг стали как ватные, не свои. Он едва успел плюхнуться на скамейку, чтобы не грохнуться на кафель. Сглотнул слюну. В горле стоял комок — огромный, мерзкий, будто он проглотил свой же собственный позор.

— Томас, всё нормально? — голос Ньюта прозвучал с искренним, глупым беспокойством.

— Да. На всё — да. — Он сказал это быстро, тараторя, пытаясь проскочить мимо этой темы, как мимо мины.

— Можешь мне по аирдропу скинуть?

— У меня не айфон, — ляпнул Томас; голос прозвучал тонуще и обиженно, как у школьника, которому не купили мороженое. Он и сам внутри ахнул от этого скрипучего тона. Зачем это?

— Ну ладно, через что-нибудь скинешь, — Ньют махнул рукой, и это «ну ладно» прозвучало как конечная резолюция. Тема закрыта. Для него. Для Томаса же она только что раскрылась во всей своей неприглядности.

Они замолчали. Ньют достал телефон, уткнулся в экран. Он явно ждал, когда Томас уйдёт, чтобы переодеться. Тишина висела тяжёлой, невыносимой тканью.

И вдруг в Томасе что-то щёлкнуло. Что-то странное и непривычно тяжелое. Тупо и громко, как курок у дешёвого револьвера. Вся эта метель внутри — страх, жгучий стыд, злость на самого себя и эта гнусная, невыносимая тяга — просилась наружу, рвала его на части. Её нужно было выплюнуть, как отраву. Но не мог же он вывалить на стол эту вонючую, липкую правду: «Я снимал тебя, потому что не мог отвести глаз, а теперь мне стыдно, и я не знаю, что со мной творится». Нет. Его мозг, лихорадочно работая, как пьяный бармен в час пик, начал шарить по полкам памяти. И нащупал там что-то твёрдое, удобное, обтекаемое. Логичный предлог. И он схватился за него, как утопающий.

— Тебе вообще всё равно? — сорвалось у Томаса.

Ньют вытащил наушник, явно не понимая, откуда ветер дует.

— Ты вчера не обратил на меня внимания, — продолжил Томас, нащупывая почву под ногами. Это был факт. Обидный, но безопасный. — Я же тебе помогал. А ты даже не подошёл после матча.

— А… извини, — Ньют действительно выглядел смущённым. — Я хотел, но тебя уже не было.

Это «извини» было искренним, но оно ничего не меняло. Оно лишь подчёркивало, что для Ньюта это была мелкая забывчивость, а для Томаса — финальный гвоздь в крышку его смятения. Его гнев, искавший выход, наткнулся на эту стену простодушия и отскочил обратно, ударив его самого.

— И это всё? Серьёзно, Ньют? — Томас уставился на юношу глазами, полными тупого непонимания. Он с размаху швырнул рюкзак на скамейку. Тот тяжело плюхнулся, пристёгнутая к нему ракетка грохнула о металлический ящик.

— Томас, я же сказал извини, блять! — Ньют снова посмотрел на него, и в его глазах наконец-то промелькнуло раздражение. — Я, блять, реально не понимаю…

— Да пошло оно всё! Сиди тут, раз как обычно нихуя понять не можешь! — Томас высоко поднял руки и с размаху шлёпнул ими по своим бёдрам. Жест был истеричным, детским. Он нахлобучил рюкзак на одно плечо и рванул к двери.

Знакомая рука снова его поймала — на этот раз за лямку рюкзака. Томас дёрнулся и чуть не врезался спиной в железные шкафчики.

— Вижу, ты обижен, — медленно и чётко сказал Ньют. Он стоял слишком близко. — Но я правда в ахуе. Ты сам сказал отъехать. А сейчас устраиваешь драму прям как в сериале.

Томас смотрел на его лицо. На глаза, на скулы... Он изо всех сил пытался не смотреть на губы. Хотя, казалось бы, что такого? Просто рот. Рот парня. Он тысячу раз пялился на губы своих друзей, коллег, случайных людей в метро. Но в этот момент они казались ему опасной территорией, минным полем, куда лучше не соваться, если не хочешь, чтобы тебе оторвало башку.

От стыда, тревоги и каши в голове у него вырвалось что-то жалкое и нелепое:

— Ньют, мы же... соперники! Мы спортсмены! Мы... знакомые, в конце концов! Зна-ко-мы-е! Парни, которые в теннис вместе играют!

Ньют скривился, будто услышал невероятную глупость.

— И?

Томас понял, что сморозил чушь. Эта речь была не для Ньюта.

— Ну... значит, надо общаться как-то! — попытался выкрутиться Томас, чувствуя, как горят уши. — Мы же в одной лодке, всё такое... Из вежливости, блин. Поддерживать контакт. Да, я сказал отстать, но... мы же знакомы, и...

— Окей, — резко перебил Ньют, в его голосе появилась холодная, едкая насмешка. — Будем общаться «из вежливости». — Он сделал пальцами воздушные кавычки. — Я, вроде, этим и занимался. Но у тебя в голове, я смотрю, какая-то ебаная тараканья ферма. Разберись с ней сначала, а потом уже, как истеричка, людей доёбывай.

И это была чистая правда. Правда, которая обжигала. Томас это знал, знал каждой фиброй своего существа. Весь его вылизанный, выверенный по линеечке мир давал трещины — и не от удара, а просто потому, что рядом стоял кто-то, кто даже не думал его трогать. В этом и заключалась вся, блять, унизительность. Он разваливался на части просто от чьего-то присутствия.

Его уход из той вонючей раздевалки был не уходом. Это было бегство. Паническое, слюнявое бегство крысы с тонущего корабля собственного достоинства. Эрнесто, все же не дождавшись, тоже смылся. И стало только хуже. Дико, необъяснимо захотелось заткнуть эту внутреннюю дрожь пустым трепом. Любой болтовнёй.

***После скромного, механически съеденного обеда в уединении и после того, как трубка Нэнси в который раз ушла в безмолвные гудки, Томас Эдисон приступил к разминке. Это не было предвкушением. Это была попытка обуздать то, что предвкушению предшествовало, — мучительное, лихорадочное ожидание.

Ожидание было для него особой, патологической формой времени. Оно не текло, а пульсировало нервными спазмами. Оно окрашивало всё в гнетущие, тревожные тона. Он знал его в разных ипостасях: сладковато-щемящее ожидание подарков под ёлкой в шесть лет, холодное, свинцовое — перед вскрытием конверта с результатами вступительных экзаменов, тошнотворно-сладостное — в секунды между вопросом «Ты выйдешь за меня?» и её тихим «Да». И самое чёрное — ожидание в пустой белой комнате клиники, когда врач, избегая глаз, произносил слова, которые рушили одно из будущих, заготовленное в уме как аксиома: «Есть осложнения. Естественным путём — маловероятно». Вот и сейчас, перед матчем, та же самая тревожная энергия, не находя выхода, переплавлялась в физическое действие: он делал выпады, один за другим, пока мышцы бедра не начинали гореть ровным, знакомым огнём.

Погода, утром ещё ясная и безмятежная, к полудню переменилась. Солнце спряталось за рваную, свинцовую пелену туч. Воздух стал влажным и тяжёлым. Поначалу дождь был лишь намёком — редкие, жирные капли, оставлявшие тёмные пятна на асфальте. Потом он заморосил по-настоящему, мелкой, настырной дробью, превращая пространство вокруг кортов в мокрое, серое месиво. Светло-серые стены центрального корта потемнели, приобрели цвет мокрого пепла, бугристый и безрадостный. Осень в Мельбурне подкрадывалась не с золотом листвы, а с такими вот днями — сырыми, цепкими, вынуждающими натягивать над священным прямоугольником игры прозрачный поликарбонатный купол. Звук дождя по этой оболочке был не раздражающим, а скорее умиротворяющим — монотонное, приглушённое постукивание, напоминавшее треск сырых поленьев в камине, обещающее тепло и защищённость внутри.

Его соперник, Робби Грест, был из той же породы, что и он сам. Они начинали практически одновременно, ещё в университетской лиге, где призы измерялись пинтами тёплого пива, корты были стёрты до асфальта в зонах подачи, а форма частенько состояла из несовместимых верха и низа. Томас знал его игру досконально. Знание это было не абстрактным, а тактильным, как знание изъянов на рукояти собственной ракетки. Но важнее было другое: он владел ключом. Ключом к его слабости.

Робби Грест был человеком системы. Он изучал корт, как картограф — неизведанную территорию. Он замерял расстояние до сетки, вычислял угол отскока, просчитывал траекторию с точностью, достойной его второй специальности — астрофизика. Его игра была чистой, красивой математикой. Каждый удар — доказанная теорема. Но в этой безупречной системе была роковая брешь. Грест не учитывал хаоса. Непредсказуемости. Того, что выбивало его из размеренного, просчитанного темпа. А обман, изощрённый и холодный, был фирменным знаком Томаса Эдисона. Его каменное, лишённое эмоций лицо во время игры было не маской — это было пустое пространство, в котором противник терялся, не находя намёков, подсказок, зацепок. И когда мяч с непредсказуемым, коварным вращением уходил в незащищённый угол, Грест метался, как экспериментальный кролик в лабиринте, чьи правила внезапно изменились.

И Томас выиграл. Выиграл под прозрачным куполом, под аккомпанемент дождя. Чисто, уверенно, с тем самым ключевым, сбивающим с толку ударом в решающий момент. Робби, честный спортсмен, кивнул в знак уважения, крепко пожал руку. Мышцы Томаса приятно ныли от нагрузки, в груди было знакомое, почти наркотическое тепло после выплеска адреналина. Толпа на трибунах ревела его имя.

И тут, в этот самый момент, когда, казалось бы, всё сошлось — победа, признание, физическое удовлетворение, — с Томасом случилось странное. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на этот рёв. На эти раскрытые рты, размахивающие руки, сияющие лица. И ничего. Признание толпы не грело. Сладкий вкус победы на языке был пресным, словно его рецепторы онемели.

Он поймал себя на том, что его взгляд, почти против воли, скользил по рядам трибун, выискивая не общую массу, а одну конкретную фигуру. Ту, что с взъерошенными волосами и язвительной ухмылкой. Ньюта там не было. И от этого внезапная, беспричинная тоска, которую он носил в себе уже одиннадцать лет — с того самого 2008-го, когда что-то внутри сломалось и уже не починилось, — эта тоска не отступила. Напротив, она прилипла к нему плотнее, обволокла каждую клетку, как влажная, холодная рубаха.

Всего неделю назад победа была пиком. Концом света в хорошем смысле. Сейчас она стала просто ещё одной галочкой в таблице. Потому что в последнее время в голове завелось что-то другое. Какое-то странное состояние. Не пойми что. Помесь злости, раздражения, глупого любопытства и той противной дрожи в солнечном сплетении, когда он вспоминал кое-какие детали. Чувство было неудобным, диким, лишним. Оно не лезло ни в один из его ящиков: ни в «любовь к жене», ни в «кайф от выигрыша», ни в «планы на детей». Но было каким-то... ярче. Назойливее.

И это напрягало. Даже не само чувство, а его настырность.

Он не мог это определить. Не любовь. Что-то более приземлённое, физическое. Влечение? Желание понравиться? Хрен его знает. Он знал только, что это было не по правилам. Неправильно. И что из-за того, что Ньюта сегодня не было на трибунах, сама победа как-то обеднела. Победил — а показать некому. Вернее, показать-то кому угодно, но нужного человека не было.

Он не хотел в это вникать. Надеялся, что это как насморк — само пройдёт. Надо просто не обращать внимания, не кормить эту дрянь, и она засохнет. Пока, правда, не засыхала.

И сейчас, махая рукой толпе, он чувствовал не торжество, а лёгкую, фоновую панику. Что-то внутри дало сбой. Самый главный, оказывается, зритель проигнорировал спектакль. И от этого вся победа стала похожа на красивую, но пустую коробку. Он выиграл матч, но где-то в глубине души уже понимал, что выиграл не то, чего на самом деле хотел. А чего хотел — он даже думать об этом боялся.

Надеялся, что само рассосётся.

***Томас вернулся в номер, включил чайник, достал из мини-бара пакетик травяного, положил в кружку. Есть не хотелось. Тянуло сбежать. Он взял телефон, посмотрел на экран. Одно пропущенное — от Нэнси. Он отправил ей сухую, однострочную смс: «Выиграл. Всё хорошо». Через минуту телефон завибрировал снова. Томас посмотрел на прыгающую на экране фотографию её улыбающегося лица. И не ответил. Не мог. Сейчас он сболтнул бы какую-нибудь хуйню, а она начала бы свои расспросы с придыханием, и от этого всего стало бы ещё тошнее.

И тут — стук. Резкий, наглый, не в такт. Не такой, каким стучат горничные — робко, почти извиняясь. Томас дернулся, сердце ёкнуло куда-то в глотку. Мысль, дикая и ясная, пронеслась раньше, чем он успел её задавить: Ньют. Даже весь этот угар от победы и последующей пустоты, даже стыд от собственной надежды — всё это смялось в комок и отлетело. Он рванул к двери и распахнул её.

Коридор пуст. Тихо, пахнет хлоркой. Только у ног — пакет. Глянцевый, синий, с дурацкими ручками. Томас замер, потом поднял его. Лёгкий. Внутри — белая коробка. Узнаваемая с первого взгляда. Айфон. И бумажка. Он развернул.

«Прости, что не пришёл. Поздравляю с победой. Ньют Уиллер.»

Почерк корявый, будто писал на коленке. Никаких тебе «как дела» или смайликов. Три строчки. Томас вошёл обратно, прикрыл дверь ногой и вытряхнул коробку на ладонь. Холодный, идеальный прямоугольник. Он покрутил её в руках пару секунд, а потом швырнул на диван. Отскочила мягко, бесшумно, как жирная кошка.

— Ну конечно, — подумал он, и мысли текли едкие, как желудочный сок. — Богатенькие ублюдки. У них на всё есть один ответ — чековая книжка. Возьми свою погремушку и отъебись.

И тут в тишине комнаты, густой и осязаемой, как вата, раздалась вибрация. Не звонок — короткое, отрывистое жужжание смс. Томас вздрогнул всем телом. Он медленно повернулся, подошёл к столу, где лежал его старый, потрёпанный телефон. Протёр ладонью глаза, усталые, песчаные от напряжения дня. На экране — незнакомый номер.

«Добрый вечер, Томас! Поздравляю с победой. Перезвоните, пожалуйста. Энтони Уиллер.»