Глава 4. Джон Престон (2/2)

— Ну, она… вроде как счастливая.

Он тут же пожалел. Это прозвучало по-детски, наивно, как утешение малышу, который разбил коленку. Чтобы сгладить идиотизм, он поспешно добавил, глядя в сторону:

— Просто… вдруг тебе с ней удобнее будет. Баланс другой.

Ньют уставился на него. Потом его губы дрогнули, и на них появилась тень улыбки. Не той, едкой и злой, а какой-то хрупкой, почти беззащитной.

— Не боишься, что я и ее разъебу? Как свою? — спросил он тихо.

— Не разъебешь, — ответил Томас с внезапной, неожиданной для самого себя твердостью. В его голосе не было сомнений. Это был факт. Закон физики.

Ньют замер на секунду, будто взвешивая что-то. Потом кивнул, один раз, коротко.

Он поставил ладони на асфальт, чтобы подняться; его движение было неуклюжим, как у большого щенка. Затем, уже встав, он машинально протянул руку Томасу, чтобы помочь и ему подняться. Жест был неловким, инстинктивным. Их пальцы соприкоснулись на мгновение — рука Ньюта была влажной, липкой от пота и пыли. Томас принял помощь, поднялся, и они стояли теперь рядом, глядя на открытую калитку, ведущую обратно на корт. Туда, где на асфальте валялись осколки одной ракетки и лежала нетронутой — другая.

***Цельная ракетка HEAD лежала между ними на потрескавшемся асфальте, как некое предложение о перемирии. Ручка была вручную обмотана лентой-захватом. Обмотка эта не была идеальной — витки ложились чуть внахлест, кое-где торчали пузырьки воздуха под липким слоем, а на конце, у самого конуса, лента уже начинала слезать, обнажая потрескавшуюся, въевшуюся в каучук грязь. Сетка ракетки была похожа на холст с треснувшим лаком — паутина мелких сколов и царапин, напоминавшая гжель. Но виброгаситель, тот самый черный резиновый цилиндрик у основания струн, сидел крепко и мертво.

Ньют протянул руку. Он взял ее, обхватил рукоять, почувствовал под пальцами шершавость обмотки, слегка провернул в ладони, подстраиваясь под ее вес, под ее баланс, который был чужим, но не враждебным. Он будто прислушивался к ней.

— Готов? — голос Томаса донесся с другой стороны корта. Он собирал мячи, наклоняясь за каждым, и клал их не в карман, а в подол своей майки, которую держал перед собой, как корзинку. Желтые шары скапливались там, образуя тяжелую, упругую гроздь.

— Готов, — ответил Ньют без выражения.

Томас начал снова. Но на этот раз все было иначе. С каждым своим броском он сопровождал удар громким, отчетливым счетом. «РАЗ!» Мяч вылетал низко и ровно. Ньют, подчиняясь этой команде, делал замах. И мяч не улетал в стратосферу. Он описывал аккуратную, почти учебную дугу и плюхался в глубокий угол второго квадрата на стороне Томаса. «ДВА!» Следующий. Тот же ритм. Тот же результат. Ни одного сбоя. Ни одного мяча, вылетевшего за пределы. Золотистые клубки покорно летели туда, куда их направляла чужая ракетка и чужая воля.

Когда последний мяч из подола майки был отправлен в точное плавание и приземлился, Ньют замер. Он посмотрел на свою руку, потом на корт, заваленный этими жёлтыми шарами, которые наконец-то полетели куда надо. И на его лице произошло что-то непонятное. Не то чтобы удивление. Скорее как у парня, который пнул сломанный телевизор, и вдруг на экране замигал какой-нибудь идиотский сериал. Полный шок, блять. И эта улыбка. Она полезла на его лицо сама по себе, медленно и неловко, как пьяный по пожарной лестнице. Обычно он ухмылялся — криво, зло. А тут… просто показал зубы. Дурацкая, растерянная улыбка, прямо как у ребёнка, который впервые завязал шнурки сам. Улыбка, будто что-то внутри него хрустнуло и на мгновение встало на место. Потом, конечно, всё вернётся. Но пока — да. Успех. Вот такой, дешёвый и нелепый.

— Видишь, — сказал Томас, подходя ближе. Он не улыбался. Его лицо оставалось серьезным, но в глазах что-то изменилось — появилась тень чего-то вроде удовлетворения, далекого и сдержанного. Он похлопал Ньюта по плечу. Удар ладони был твердым, одобрительным, мужским. — Получается.

Ньют засмеялся коротко, сдавленно, и улыбка его стала шире, заставив глаза исчезнуть в паутине мимических морщин — тонких царапинок у внешних уголков.

— Хочешь… один на один? — спросил Томас, и в его голосе впервые зазвучало легкое, едва уловимое смущение.

Ньют посмотрел на ракетку в своей руке, потом на Томаса.

— А она? — он кивнул на HEAD.

— Можешь взять пока. Я поиграю с запасной.

Они разошлись по своим половинам. Томас аккуратно, как сапер мины, разложил перед собой на асфальте несколько мячей. Они начали играть. Настоящий сет. Мячи летали уже не в ритме счета, а в хаотичном, живом танце. Счет был почти равным — ошибки, выигранные на тай-брейках очки, длинные розыгрыши. Когда последний мяч второй подачи Ньюта коснулся линии и отскочил в сторону, сет закончился. Ньют, весь мокрый, с торжествующим блеском в глазах, бросился к сетке. Он махал рукой, привлекая внимание Томаса, который стоял, опершись на ракетку, и пытался скрыть, как тяжело и часто дышит.

— С кем ты в ближайшее время? — выпалил Ньют, слова выскакивали из него неровно, на бегу, перемешанные с дыханием. — Играешь?

— С Робби Грестом, — ответил Томас, вытирая лоб предплечьем.

— Понял, — Ньют кивнул, переваривая.

— А ты?

— С Маккеем. Ты… ты с ним играл?

— Да, — Томас ответил коротко, отводя глаза. Он все еще пытался восстановить дыхание, потому каждое слово требовало усилия.

— И как он? Расскажи, — Ньют придвинулся ближе, оперся локтями на верхний трос сетки. Его лицо было открытым, жадно-любопытным.

— Сам посмотри. Его матчей полно на ютубе, — буркнул Томас. В голосе прозвучало раздражение — не к Ньюту, а к необходимости объяснять очевидное.

— Бля, чувак, — голос Ньюта стал резче. — Тебе так сложно, что ли? Я ж не биографию прошу, а пару слов. Он какой? Агрессивный? Ждет ошибок?

— Ну… нормально он играет, — сквозь зубы процедил Томас. — Что мне еще сказать? Нормально. Он много зазнается. Бывает медлительным. Если будешь сконцентрирован, легко его обойдешь. Что тут рассказывать?

— Ты его выигрывал?.

— Было дело, — Томас бросил это с таким пренебрежительным видом, будто его укололи чем-то грязным. В его тоне читалось: «Если бы ты хоть раз посмотрел мою игру по записи, ты бы знал».

— Ну так покажешь что-нибудь? Приемы какие, чтобы его сделать?

— Нет, — отрезал Томас, резко выпрямившись, — тебе нужно самому учиться находить слабые места у соперника, а не выклянчивать их у меня.

На лице Ньюта все застыло. Улыбка сползла, сменившись гримасой, в которой смешались обида, злость и презрение.

— Ну и иди на хуй тогда! — выкрикнул он, отпрянув от сетки, как от огня. — Возомнил себя черт-те кем. Я ж просто… я просто совет попросил. Обычный, человеческий совет.

Он стоял, сжимая и разжимая кулаки, его дыхание снова стало частым и неровным, но теперь уже от ярости. Томас смотрел на него несколько секунд молча, его лицо было каменным. Потом он опустил взгляд, потрогал носком кроссовка мяч у своих ног.

— Ладно, — тихо, почти неразборчиво, сказал он. Это «ладно» не звучало ни как согласие, ни как извинение. Оно просто констатировало факт: да, вот так все и есть. Иди на хуй. Ладно.

Томас повернулся и шагнул от сетки, от этого разговора, от всей этой клубящейся атмосферы обиды и неловкости. Внутри него что-то закипало — не ярость, а что-то более холодное и тягучее, похожее на расплавленную смолу. Ему нужно было движение.

Он прошел на дальний конец корта, туда, где бетонная стена забора превращалась в глухую, серую мишень. Схватил свою старую, потрепанную ракетку — не ту, что дал Ньюту, а свою, с незаметной трещиной у обода. Взял мяч. И начал. Не тренироваться. Вымещать. БАМ! Мяч вжимался в стену, оставляя на секунду призрачный отпечаток, и с сухим щелчком мчался обратно. БАМ! Эхо разносилось по пустырю, тупое и одинокое. Это был монотонный ритм, призванный задавить внутренний шум — шум вопроса «Зачем я это делаю?» и ответа, который все еще был где-то в тумане.

Ньют, тем временем, метался на своей половине, как муха в банке. Он делал вид, что отрабатывает удары, но его движения были судорожными, неуверенными. Он краем глаза ловил взгляд Томаса, и когда это случалось, на его лице вспыхивала короткая, неловкая улыбка, которая тут же гасла, как перегоревшая лампочка. Он несколько раз делал шаг в сторону Томаса, но каждый раз, спотыкаясь о собственную тень или воображаемую неровность асфальта, резко разворачивался, делая вид, что ему просто нужно поправить шнурок или посмотреть на облако. Его пальцы нервно теребили край кофты.

Наконец, он придумал предлог. Глупый, но единственный, который пришел в голову. Набрав воздуха в легкие, он решительно зашагал к Томасу, который в это время снова и снова вколачивал мяч в стену.

— Эй, — начал Ньют. Он репетировал этот вопрос про себя, подбирал тон — не слишком навязчивый, слегка отстраненный, как бы между делом. Но когда слова покинули его рот, они вышли скомканными, придавленными, а его рука в это время сама собой полезла почесать шею, что должно было выглядеть «непринужденно», а выглядело как нервный тик. — Расскажи про свою жену.

БАМ! Мяч ударился в стену, но на этот раз отскочил криво, покатился в сторону. Томас замер. Он медленно опустил ракетку. Плечи его все еще были напряжены от удара. Он повернул голову и посмотрел на Ньюта. Взгляд его был не злым, а откровенно недоумевающим, будто он увидел не человека, а говорящий кактус.

— Не буду я тебе ничего рассказывать.

Ньют почувствовал, как по его спине пробежал холодок паники. Ему нужно было срочно заполнить пустоту, в которую он сам же и провалился.

— Ну-ну… понимаю, — затараторил он, голос его звучал фальшиво, как плохой актерский. — Ежедневный секс, горячие супчики и идеально выглаженные портки… мм… прямо имба. Завидно.

Томас уставился на него. Сначала он просто смотрел. Потом его лицо, обычно такое замкнутое и нейтральное, исказила гримаса. Не гнева. А какого-то животного, первобытного изумления перед чудовищной глупостью произнесенного.

— Что… блять? — вырвалось у него. Он не кричал. Он прошептал с силой. Его тело отреагировало вместе с голосом — он сделал резкий, порывистый шаг вперед, и его свободная рука непроизвольно дернулась, как будто отшвыривая невидимую помеху.

Ньют отпрянул. Испуг мелькнул в его глазах, но был мгновенно задавлен волной дешевого бахвальства.

— Ва-а-ау, — протянул он, язвительно округляя глаза. — Ты что, и матюкаться умеешь? Я думал, у тебя встроенный цензор вместо языка.

Томас смотрел на него еще несколько секунд. Потом, будто пружина внутри него лопнула, он устало потер лицо ладонями. Кожа под пальцами была горячей и влажной. Он наклонился, подобрал мяч, затем потянулся к зеленой алюминиевой тубе для мячей, валявшейся у забора.

— Я домой, — произнес он глухо, не глядя на Ньюта. — С тобой просто невозможно.

Уиллер ощутил, как его внутренности сжались в холодный, скользкий комок. Его нога начала мелко-мелко дрожать, пятка выбивала нервную дробь по асфальту. Взгляд его забегал по сторонам — по ржавой сетке, по плющу, по грязному небу — везде, только не на Томаса. Голос, когда он заговорил снова, стал выше, пронзительнее, потерял всю свою наигранную небрежность.

— О-о-оу, — снова начал он. Он не мог остановиться. Его язык, казалось, жил своей собственной, токсичной жизнью, катясь, как неуправляемый катафалк, по заранее проложенному пути. — Значит, все-таки попал в точку? Идеально выглаженные портки — это твоя больная тема? Или, может, фраза про «ежедневный секс» тебя так задела? Что, не выходит по расписанию?

Томас замер с тубусом в руках. Он поднял на Ньюта глаза. В них не было уже ни изумления, ни злости. Только тяжелая, бездонная усталость.

— Зачем? — спросил он тихо. — Зачем ты так гадишь? Я… я хотел помочь. А ты… ты просто…

— Ну? Я просто что? Давай, скажи! Кто я, по-твоему? А? Кто?

Томас медленно выдохнул. Воздух вышел из его легких долгим, сдавленным стоном.

— Ты просто избалованный ребенок.

На лице Ньюта что-то дрогнуло. Обида, ярость, стыд — все это смешалось в одну гремучую смесь.

— Удивил, — выдавил он с кривой усмешкой. — Озарение. А теперь мне что, в ноги кланяться за этот час милости? За то, что великий Томас Эдисон почтил меня, убогого, своей игрой? Это было твое предложение. Твоё. Я уже давно заметил, кстати. У тебя слабость. Комплекс спасателя? Тебя прям прёт быть белым рыцарем для очередного зашкваренного неудачника. Ну что, я оправдал твои ожидания? Достаточно ли я несчастен для твоей коллекции?

Томас развернулся и зашагал к своей сумке у забора, движения его были резкими, угловатыми, как у марионетки. Он не укладывал — он затолкал. Скомканную олимпийку, пахнущую потом и пылью, затем свои ракетки, ручка одной с глухим стуком ударилась о стенку нейлонового кокона.

Он бросил последний взгляд на корт. Ньют стоял там, посреди выцветших линий, одинокий и странно уменьшившийся, словно его неуместная энергия наконец испарилась, оставив лишь согнутую спину и опущенные плечи. Томас фыркнул, толкнул калитку и вырвался на тротуар, в вечерний, пропитанный выхлопами воздух спального района.

Ему нужно было прочь. Сейчас же. Дом. Не как место, а как концепция: замок, душ, чистота, тишина. И еда. Протеиновые батончики с орехами, которые он покупал оптом и разрешал себе только в моменты катастрофического стресса, как теперь. Их сухая, приторно-сладкая, предсказуемая текстура была антидотом против этой непредсказуемой, кислой язвы, которую оставил внутри весь этот день. Этот Ньют.

Он лихорадочно вытащил телефон, тыкая в иконку такси-приложения, которым пользовался раз в полгода. Интерфейс казался враждебным, запутанным. Введите адрес. Выберите тариф. Подтвердите. Каждая кнопка была очередным препятствием на пути к спасению. Идти пешком — сорок минут через эти унылые дворики, под этим грязным небом — было немыслимо. Бежать — смешно и унизительно.

Он не успел сделать и трех шагов от ржавой ограды корта, как услышал за спиной быстрые, шаркающие шаги. Затем — тяжелая, звонко шлепнувшая ладонь на его плечо. Прикосновение, что влажное пятно.

— Ну и куда ты убежал? — голос Ньюта прозвучал слишком громко, слишком близко. От него пахло дымом и мятной жвачкой, пытавшейся этот дым перебить.

Томас резко дернул плечом, сбрасывая руку.

— Отвали от меня, — сказал он, не оборачиваясь, продолжая пялиться в экран. — Я не хочу с тобой общаться.

— Почему? — в этом «почему» Ньюта не было ни издевки, ни даже обиды. Была какая-то искренняя, животная неспособность понять. Как если бы собаку, укусившую хозяина за руку, спросили, почему она это сделала, а она бы лишь виляла хвостом.

Томас медленно повернулся. Он смотрел на Ньюта, на его раскрасневшееся, все еще улыбающееся лицо, и впервые за весь день, наконец-то, в нем вспыхнула непривычная ему, холодная злость.

— А ты что, не понимаешь? — его голос был тихим, отчего каждое слово резало острее. — Теперь-то я прекрасно понимаю, почему все твои тренеры сбегают, а отец платит им отступные. Ты не просто сложный. Ты — живая, дышащая заноза. Последнее, что я хочу слышать в своей жизни — это твой голос. Отстань. От меня.

Ньют заморгал. Улыбка не спала с его лица, но она застыла, окаменела, превратившись в маску.

— Томас, да ладно… Я же просто шутил. Ты такой… правильный, идеальный. Тебя от самого себя не тошнит? Так жить — по расписанию, без единого сбоя?

Томас закрыл глаза. На секунду. Темнота под веками была успокаивающей. Потом он открыл их.

— А если мне НЕЛЬЗЯ по-другому?! — выкрикнул он, и его голос сорвался, став хриплым, чужим. — Ты, богатенький мальчик, можешь позволить себе быть говном. Ты можешь ломать ракетки, срывать тренировки, хамить всем подряд, и за тобой приедет папина машина и отвезет в папин дом, где папины деньги все отмоют. У тебя есть страховочная сетка из долларов! А у меня — нет! На мне ответственность. Не за себя — за семью. За каждую копейку, за каждый промах, за каждый неверный шаг. Если я буду, как ты — пинать хуй и строить из себя циника, у меня НИЧЕГО не останется. Меня не подстрахует никто. Никто! Я себя создал. Из ничего. Собственными руками, нервами и потом. А ты… ты даже себя сломать как следует не можешь! Ты просто играешь в бунтаря, потому что тебе скучно!

Он задыхался. Слова вылетали лавиной, тяжелые, не отшлифованные, полные той самой горечи, которую он прятал под ледяной коркой самоконтроля.

Ньют стоял, опустив голову. Он смотрел на свои кеды, на разводы грязи. Вся его бравада, весь этот токсичный флер испарились, оставив лишь бледного, испуганного подростка. Он сделал последнее, автоматическое движение — поднес сигарету ко рту, затянулся и, не глядя, швырнул бычок на полоску жухлой, муниципальной травы у тротуара.

— Ладно. Ладно, я понял. — Он поднял глаза. В них не было ни злости, ни насмешки. Лишь какая-то усталая, бездонная растерянность. — Давай я хотя бы… тебя довезу. На машине. Не надо такси.

— Нет, — Томас вогнал это слово в пространство между ними, как гвоздь. Коротко. Окончательно.

Ньют медленно кивнул. Он понял. Или сделал вид. Он неумело помахал ладонью — жест, странный своей неловкой формальностью, как будто они были не двумя парнями, только что выплеснувшими друг на друга ушаты грязи, а едва знакомыми сослуживцами. Уголки его губ дрогнули, пытаясь оформить что-то вроде мягкой, извиняющейся улыбки. Потом он развернулся и зашагал к своей машине, припаркованной в тени.

Томас смотрел ему вслед, сжимая в потной ладони телефон. Он видел, как Ньют скользнул на водительское сиденье, как захлопнул дверь, как через тонированное стекло мелькнул неясный силуэт.

Он стоял на краю тротуара, ожидая, пока в приложении найдется водитель, и смотрел через ржавую сетку обратно, на корт. Вечерний свет лежал на нем косо, вытягивая длинные, уродливые тени от столбов. Они напоминали решетку тюремной камеры, отбрасываемую на место преступления.

Он думал о плюще.

Он представлял его себе не как декоративное растение, а как некое биологическое оружие тишины, медленное и неумолимое. Он надеялся — нет, он почти что молился — чтобы эта зеленая, цепкая масса когда-нибудь окончательно взломала ослабевший металл каркаса, заползла на сам корт, покрыла асфальт своим живым, ползучим ковром. Чтобы она скрыла под собой выцветшие линии подачи, впитала в свои волокна пот, упавший с их тел, молекулы криков и скрип подошв. Чтобы она обвила обломки ракетки Ньюта и медленно, за месяцы, переварила их, превратила в удобрение для собственного роста. Чтобы это место перестало быть площадкой для игр, а стало просто куском земли, захваченным дикой, безразличной жизнью. Чтобы память о сегодняшнем дне — о раздражении, о неуклюжих попытках, о взрыве гнева и о той жуткой, обнаженной тишине после — была не стерта, а поглощена. Превращена в зеленый шум фотосинтеза.

Он думал, как хорошо, что плющ не может пробраться в голову.