Часть 6: Последняя форма (1/2)
Элиан постепенно пришёл в себя и, впервые за долгие дни, посмотрел на окружающие предметы с интересом, почти с голодом в глазах. Все думали, что это долгожданное улучшение и начало выздоровления, но даже врачи ошибались. Это действительно было началом… началом конца.
— Мне… мне нужно есть… много… — сказал он. Голос дрожал, но был настойчив.
Когда Элиану приносили еду, он хватался за неё с отчаянной силой, алчностью во взгляде. А следом разрывал упаковки и закидывал куски пищи в рот. Глотал и не разжевывал. Наполнял желудок до отказа. Но даже в моменты жадного поглощения, его взгляд оставался отстранённым. Он был похож на того, кто смотрит в дюжину экранов сразу, или видит несколько миров одновременно.
Когда-то выдающийся учёный, доктор наук Элиан Морвейн, становился всё более непредсказуемым. Голодные приступы сменялись бурным безудержным смехом, после которого наступала глубокая и беспросветная апатия. Иногда он мог смеяться по несколько минут. Голос пронзительный, раздающийся по всей палате, будто в нем жил кто-то еще. Другой пациент. В эти моменты руки Элиана дергались в конвульсиях, глаза искрились безумием, а тело казалось переполненным энергией, которую невозможно контролировать. Еще немного и расколет воздух огненными взрывами, как бомба.
Но внезапно, как по щелчку пальцев, смех обрывался. Мгновение ока, и Элиан садился то на пол, то на кровать, опуская руки, сжимая ладонями плечи. В защитной позе мог сидеть часами. Взгляд же становился пустым, дыхание обрывистым. Он словно проваливался в собственный мир, отделённый от реальности невидимой стеной.
Врачи фиксировали каждый приступ: гиперактивность, перепады настроения, неконтролируемый аппетит. С каждым днём казалось, что внутреннее существо, пробудившееся после комы, всё сильнее влияло на физиологию и психику Элиана, оно постепенно вытесняло его собственное сознание.
— Он словно живёт сразу в двух состояниях, — тихо сказал один из врачей коллеге, наблюдая, как Элиан сначала смеётся дико и звонко, а через несколько секунд сжимается в апатии, едва шевелясь.
Каждый новый приступ голода превращался в ритуал, но мгновение спустя он снова терял контакт с реальностью. Его внутренний мир становился всё более навязчивым, всё более настоящим для него самого, и врачи понимали, что баланс между человеком и чем-то чуждым в нём висит на волоске. Еще шаг — и он в окажется пропасти, без возможности выбраться, вновь стать тем, кем был до того треклятого эксперимента.
Элиан изменялся с ужасающей скоростью. Кожа покрылась блестящей тягучей слизью, как у лягушек, волосы выпали, ногти расслоились и сломались. Зубы постепенно рассыпались, оголяя зияющие дырами десна. Его тело вытягивалось, прибавляло в росте, спина изогнулась, суставы стали подвижнее, а пальцы — липкими, с присосками, позволяющими цепляться за стену и потолок.
В один из дней, не понимая, что делает, он сорвал с себя одежду. На его коже появлялись волдыри, которые лопались, оставляя мокрые, блестящие пятна, а новые возникали снова, как будто тело само воспроизводило себя заново. Запах был резким, химическим, влажным и горьким одновременно.
Голос полностью исчез. Вместо слов Элиан издавал странные звуки похожие не жужжание, пронзительное и ритмичное, будто голос огромной мухи. Он пытался «говорить» с врачами, жужжа над их головами, кружась по стенам и потолку. Каждый звук был полон отчаянной попытки донести смысл, но люди не могли понять его. Уже нет.
Врачи наблюдали за ним через стекло закрытой палаты, затаив дыхание. Его тело извивалось, липло к стенам, слизь стекала вниз, оставляя мокрые блестящие полосы на полу. Никто не решался войти, кроме одного, доктора Самуэля Кровина. Войдя в палату, врач едва сдерживал дрожь. Герметичный костюм защищал его тело, но глаза за стеклом маски видели сущность, которая когда-то была человеком. Элиан висел на потолке, тело извивалось в мучительном танце трансформации, дрожало и дергалось.
Ужасное жужжание — низкое, ритмичное, пронзительное, как жалобный крик насекомого. Но в этом звуке слышалась боль, отчаяние, тоска по человеку, которым он был. Он пытался говорить глазами, жестами, махал руками, словно умоляя о помощи. Его маленькие попытки письменной коммуникации на планшете были едва различимы. Трясущаяся рука выводила слова, которые с каждым разом становились всё более размытыми и отчаянными.
«Помогите… я теряю себя… оно внутри… я не могу больше…»
Корвин читал эти слова и чувствовал комок в горле. Страшно было видеть, как человек превращается в нечто чуждое, непредсказуемое, и одновременно жалко, внутри этого тела всё ещё жила личность, отчаянно пытающаяся удержаться, что-то объяснить, попросить о помощи, но теперь лишённая голосовой возможности, лишённая человеческой формы.
Врач подошёл ближе, медленно и осторожно, держа планшет в руках. Он опустился, присев на корточки не делая резких движений, и показал Элиану написанное им сообщение:
«Мы слышим тебя. Попробуй написать снова. Мы пытаемся помочь.»
Элиан все время жужжал, извиваясь на потолке. Его глаза, теперь огромные, блестящие, почти насекомые, следили за врачом, в них можно было увидеть смесь ужаса, непонимания и отчаянной надежды.
Он протянул липкую руку, схватил ручку и попытался написать. Медленно, с усилием, буквы возникали на планшете, дрожащие и кривые:
«Осталось недолго, скоро я стану опасным для всех. Уходите.»
Ранее, доктор Корвин, походящий на каменную стену, безэмоциональный человек, ощущал, как внутри растёт холодок страха, но одновременно сердце сжималось от жалости. Элиан был здесь, в своей мучительной трансформации, и каждая попытка контакта показывала, что разум ещё жив, что внутри чуждого существа всё ещё сидел человек.
***
Элиан стал спокойнее. Его тело больше не походило на человеческое. Но внутри него ещё жила память, разум, душа человека, который когда-то был учёным. Он снова схватил планшет, рот, ещё недавно издававший жалобное жужжание, теперь не мог произнести ни слова. Медленно, с невероятным трудом, он написал:
«Я… я больше не человек… помогите… убейте меня… избавьте… от боли…»
Корвин почувствовал, как сердце сжимается от горечи. Такое с ним происходило впервые. Перед ним висело существо, которое было почти монстром, но внутри, через глаза и жесты, всё ещё можно было прочитать человеческую боль. И в этот момент одна маленькая, прозрачная капля скатилась из огромного глазного яблока существа и покатилась по слизистой коже — это была слеза, единственное доказательство того, что разум и чувства Элиана ещё живы, что его личность всё ещё страдает.
Доктор опустился на колени, не решаясь прикоснуться. Он снова услышал жужжание, но оно было не угрожающим, в нём слышалась жалоба, отчаяние, молчаливая просьба о спасении. Трагедия этого момента была осязаема, пациент, почти уже чуждое существо, умолял о смерти, просил избавить себя от мучений, которые полностью захватили его тело и, вероятно, его сознание.
Сцена была одновременно ужасной и жалкой. Человеческая сущность Элиана пыталась прорваться сквозь внешний хаос тела, и слеза, катящаяся по глазу, была последним крошечным доказательством того, что внутри всё ещё сидел человек, который знал, что его прежней жизни больше не будет.
***
Доктор Корвин замер, сжимая планшет в руках. Сердце колотилось, разум метался между ужасом перед неизвестным и состраданием к существу, которое всё ещё было Элианом. Он видел, как существо мучалось.