Пролог (1/1)

Каждый из нас хоть раз в жизни думал о том, как он умрёт…

Авария?

Кирпич, свалившийся на голову?

Инсульт?

Авиакатастрофа?

Рак?

Случайное/преднамеренное убийство?

Туберкулёз?

На самом деле этот список не столь короткий. Но я, лёжа в палате и ожидая своей смерти из-за рака головного мозга, мысленно перечисляла все причины, которые только приходили в голову. Правда, я никогда не думала о том, что умру от рака — в одиночестве и с изредка проверяющими меня медсёстрами, которым на каждого пациента наплевать, те посмотрят, спросят: нужно ли чего? — но в их взгляде так и читается — только попробуй что-то пожелать…. Когда я только поступила и болезнь ещё не победила над моим телом, я помогала соседкам по комнате, чем могла, пусть и передвигалась сама, держась за стену, спорила с теми самыми медсёстрами и пыталась понять, почему врачи закрывают глаза на столь халатное отношение к пациентам? Они же давали клятву Гиппократа и клялись в том, что: медсестра обязуется выполнять свои обязанности добросовестно и с достоинством!

Потом, когда последняя соседка по палате отправилась к давно почившим предкам, я и вовсе перестала обращать внимание на медсестер, которые только после выделили мне сиделку — когда ходить и просто двигаться становилось почти невозможно. Так я и познакомилась с Снежаной, сорокалетней женщиной, которая всячески ухаживала за мной, двадцатитрехлетней девушкой которая всё больше и больше погружалась в себя не обращая внимание на окружающий мир и всё чаще задумываясь о смерти…

Раньше, ещё со школы, у меня была подруга. Она верила в мистику, любила ходить к гадалкам и выписывала журналы, где были статьи о теории перерождения или, как любила называть тот термин она — реинкарнации. Большая часть статей зачитывалась скептически относящейся ко всему этому мне, я вскидывала бровь, внимательно слушала её, но… не верила. Для меня всё это было чушью, однако, я не спорила — ходила вместе с ней по гадалкам, не кривилась при виде цыганок, которых она уважала, ведь те умели «заглядывать в будущее» и часто нагадывали ей что-то эдакое. Зачастую после пропадали какие-то золотые или серебряные украшения, но на мои нотации она лишь закатывала и без того большие глаза.

Как-то раз, во время одного такого разговора, мы поругались на три месяца.

— Ты ничего не понимаешь, Ириш, — защищая их, говорила Ульяна. — Они предсказали нам судьбу, и, естественно, не за бесплатно, за всё в жизни нужно платить.

— А если они скажут, что нужно заплатить жизнью… — показав пальцами кавычки на последних словах, я в тот момент устало рухнула на лавочку. — То, что, и жизнью заплатить?!

— Смотря что будет на кону.

После тех слов я вскочила с лавочки и, забыв об усталости, рванула, куда глаза глядят. Потому как поняла — вразумить я её всё равно не смогу, но хотя бы не обижу в порыве гнева, ведь, вспылив, я часто не следила за словами. Помирились мы через три месяца, после того, как она прилетела из Индии, где что-то там изучала, а я вернулась из Турции, где лечила нервы и набиралась сил. Ведь, как бы меня не раздражала её наивность и вера в ту чушь, я без неё не смогла бы: мы с пелёнок вместе, наши матери ещё в школе были лучшими друзьями, и их эстафета передалась нам, а мы её с гордостью продолжили, ни разу надолго не ругаясь. Но после Индии она сильно изменилась: закрылась в себе и стала ещё больше грезить о том, что после смерти окажется в другом, быть может, даже выдуманном мире, ведь ей так сказал какой-то там хуй с горы. По-другому я того человека назвать не могу, ведь спустя шесть месяцев после поездки она убила себя — провела какой-то там ритуал, и… короче, нашли её посреди начерченной на полу пентаграммы, в окружении всяких там символов и свечей, одну из которых я зачем-то потом забрала себе. После похорон я наведалась в последний раз в её квартиру, помогая её мачехе собрать вещи, ведь отец Ули был совсем безутешен — того и так когда-то подкосила смерть любимой жены, а уж уход единственной дочери и вовсе сломал его. А спустя год мы — я, Мира, которая и была той самой мачехой, и друзья дяди Саши — похоронили его возле жены и дочери.

Спустя месяц после смерти последнего дорогого мне человека, я и узнала о раке. В двадцать два года мой мир померк, я и так двигалась на автомате и пыталась быть как все, но после того, как узнала, что у меня опухоль мозга, то всё вовсе потеряло цвет. Излечиться было невозможно — химия продлевает жизнь, но не излечивает, — оставшиеся друзья свалили в закат, стоило мне рассказать о диагнозе. О парне и говорить нечего, тот стянул с моего пальца кольцо и, собрав свои вещи, ушёл, ничего не говоря.

Так я и умирала, в гордом одиночестве, передав все деньги — которые мне достались в наследство от родителей и продажи дома — в благотворительный фонд для помощи животным. Оставлять имущество родне, которая от меня отвернулась, я не захотела. Те и так мне никогда не были близки, а уж после смерти моих родителей мы и вовсе были словно на ножах — каждую встречу ругались и посылали друг друга куда подальше.

Жалела ли я о том, что так мало прожила? Конечно же, да. Но в тоже время я была рада смерти, ведь, оставшись в мире одна, с теми друзьями я никогда не была так близка, как с Ульяной. Как же странно — находясь на волосок от смерти я стала, как и Уля, думать о том, что там, дальше, после того, как человек испустит последний вздох.

Сон медленно, но верно окутывал моё сознание, в котором мелькнула одна мысль — я больше не проснусь.