Сон 4. Тени реки (1/2)

Река Андуин предстала перед ними длинной нитью между двух миров. Лёгкая влага со странным сладковатым запахом гниющих водяных лилий ложилась на плечи неподвижно. Лодка, данная Белой Королевой, скользила по воде сама.

Чонгук сидел на вёслах, даже пытался иногда грести, но в итоге смирился с их упорным сопротивлением. Напротив него, растянувшись на дне лодки, лежал Тэхён. Из пиджака он соорудил подушку, а шляпу надвинул на лицо, однако Чонгук, всё равно видел, как его длинные пальцы, украшенные причудливыми кольцами, барабанили по борту какую-то мелодию.

Они не обсуждали не только зеркало и прикосновения к плечу, но и тени той другой жизни, что маячила за пределами сна. Сейчас под пустым небом на бесконечной реке тень и проблемы временно отступили.

— Знаешь, почему чай в моих чашках всегда холодный? — внезапно спросил Тэхён из-под шляпы.

— Потому что ты забываешь его пить? — Чонгук улыбнулся, даже сам не зная почему.

— О, это было бы слишком просто и правильно! — мужчина приподнял поля шляпы, одним глазом осматривая парня. — Нет. Он холодный, потому что боится обжечь языки часов. Часы, понимаешь ли, очень чувствительны к температуре. Если слишком горячо, то они начинают спешить, пытаясь убежать от жары. Вот когда холодно, то засыпают. Проблема в том, что мои часы… должны тикать именно так, как тикают. Не быстрее, не медленнее. Поскольку они отсчитывают не время, а промежутки между безумием и ясностью. Поэтому чай у меня всегда ровно той температуры, которая заставляет секундную стрелку колебаться на месте, создавая иллюзию вечного «сейчас».

Чонгук слушал, и смех подкатывался к его горлу. Парень не пытался разобрать логику чужих повествований, нет. Он слышал за этим что-то иное… Огромную, одинокую печаль о чём-то утраченном и не мог понять одной вещи.

«Какого это, выпить горячий чай, не думая о вселенских последствиях».

— Значит, если я принесу тебе кофе, твои часы окончательно сойдут с ума? — пошутил он, и сам удивился собственной лёгкости.

Тэхён приподнялся на локте, шляпа съехала на затылок, открывая лицо. Оно выглядело бледным, с резкими тенями под глазами, но оживлённое внезапным интересом.

— Кофе! — воскликнул он, как будто услышал о новом химическом элементе. — О, это был бы чистый, неразбавленный бунт! Кофеин и мятеж против сонливости! Это могло бы…

— Это могло бы создать новое измерение. Между «до» и «после». Между «спросонья» и «бодрствования», очень чистую, дрожащую возможность, — он замер, а взгляд стал отстранённым, устремлённым куда-то внутрь себя.

Он говорил, а Чонгук не сводил с него глаз. Он видел не сумасшедшего, а человека, который просто заблудился в собственной гениальной голове. Парень видел, как в этом хаосе видений есть своеобразная красота. Чонгуку вдруг захотелось понять не слова, а того, кто их говорит, так чтобы услышать не смысл, а его сломанный разум.

— Расскажи ещё, — мягко попросил парень, когда лодка замедлила ход и покорно отдалась течению.

Тэхён удивлённо моргнул, поскольку привык, что его истории слушали скорее из вежливости, терпения или страха. Никто не просил больше…

— Ещё? — переспросил он. — Ещё о чём? О сёледках, которые танцуют мазурку в уксусных морях? О башмаках, тоскующих по ногам, которые из них выросли?

— О чём угодно, — улыбнулся Чонгук. И это было правдой.

Ему было всё равно, хотелось слышать чужой низкий голос, наблюдать, как оживает лицо. В такие моменты в глазах разгорались искры, когда он погружался в свои причудливые миры. Шляпник продо́лжил рассказывать. Истории с удовольствием лились рекой, более интересной, чем Андуин. Сначала об облаке, которое влюбилось в камень и всё пыталось пролиться на него дождём, чтобы смыть в реку и унести с собой, затем о чернильнице с китайской тушью, которая боялась темноты собственного содержимого. Что-то ещё было про дверь, ведущей не в комнату, а в воспоминание, и войти в неё можно было только задом наперёд.

Чонгук смеялся, нет, не из вежливости, а потому что рассказы казались на удивление смешными и трогательными. Местами даже нелепыми и прекрасными. Парень смеялся до слёз, а потом и вовсе до боли в животе. Смех попутчика отзывался в Тэхёне. Будто солнечный луч, наконец-то попал в подвал, где годами копилась пыль странных идей. В этих историях не было логики Шира или стратегии Гондора. Однако в них была своя правда чувств, метафор, тоска по чему-то, что нельзя назвать по имени.

— Ты смеёшься, — наконец произнёс Шляпник и замолк.

Он смотрел на Чонгука с безмолвным изумлением, как будто видел впервые.

— Над моими историями обычно плачут или под них засыпают. Иногда убегают, а ты же… их слышишь. — Он произнёс это не как Шляпник, эксцентричный и театральный, а как будто застенчиво.

Чонгук утирал слёзы с ресниц, его лицо светилось.

— Я слышу именно тебя, — поправил он, не задумываясь.