Взгляд (1/2)
— Скажи мне, Иванович, а пошто мы немцам сдались? Застрелили бы прямо в лесу, и всё, — Кирилл и сам знал ответ на свой вопрос, но нужно было как-то отвлечься от болезненных ощущений и перевести размышления с отрезанного пальца на что-то другое.
Егор Иванович был сосредоточен лишь на повреждённой конечности своего нового собеседника, поэтому даже не сразу обратил внимание на его разговоры. Он старался всё сделать аккуратно и как можно менее болезненно для парнишки, но чужая рука всё равно каждый раз вздрагивала от невесомого прикосновения сильных и широких ладоней. А ведь он ещё даже не разбинтовал рану. Кровь полностью пропитала ткань и образовала твёрдую корочку, которую оставалось лишь как-то отодрать.
— Так ведь ясно, пошто, — не отвлекаясь от столь тонкой работы, отвечает мужчина, передразнив Кирилловское «што». — Германию поднимать. Немцы ведь не дураки, чтобы всё самим делать. Вот они и набирают рабочие руки для работ, но… это в самом хорошем случае. Ещё для того, чтобы страну ослабить. Что это за страна такая будет, в которой и людей-то не останется?
Егор Иванович чуть смочил ткань водой, которой и так катастрофически не хватало для утоления жажды, а так, лишь горло смочить, и начал медленно массировать пальцами вокруг раны, помогая ткани «бинтов» размякнуть и отклеиться от кожи.
— Воду только зря тратишь, — шепчет Журавлёв, слабо улыбнувшись уголками губ.
— Сам же орать будешь, — Егор Иванович нахмурился, но продолжил поглаживать подушечками пальцев костяшки и обрубок фаланги. — И я свою воду истратил, а не твою. На вот, пожуй пока.
Толстые и чуть шершавые пальцы слабо стукнули парня по губам. Он нахмурился, но послушно приоткрыл рот и губами вобрал сушёные стебли ромашки, которые бережливо прятал один из пленников. Он успел насобирать эти белоснежные цветы с золотистой серединкой ещё на свободе и всё это время прятал от немецких глаз, храня их как память о доме. Хоть и было трудно ему распрощаться с частичкой своего дома, своей Родины, он отдал их Егору Ивановичу, который, в свою очередь, использовал их как хоть что-то целебное для помощи Журавлёву.
Горькие на вкус и жёсткие для зубов. Кирилл сморщился, но альтернативных вариантов у него не было. Главное — не проглотить всю эту кашицу, а то придётся на чистую рану новые повязки накладывать. Немного терпкий привкус, похожий больше на горечь сушёной полыни, ещё долго будет держаться на корне языка. И даже запить нельзя.
Егор Иванович в это время наконец-то расправился с «бинтами», обнажая опухшую ладонь чуть багрового цвета. Особенно болезненно было смотреть на «обрубок», который ещё недавно был мизинцем. Опухшая фаланга казалась почти вдвое больше стандартного размера, кожа на ней побагровела и чуть вздулась. Поверхность выглядела неровной, с заметными припухлостями и небольшими бугорками — последствия сильного отёка от воспаления. Боль вновь пронзила его тело. Казалось, что ему опять отрезают палец, медленно, мучительно, тупым секатором. Кирилл еле слышно взвизгнул, но вовремя прикрыл рот. Кашица из ромашки всё ещё находилась в полости его рта. Иванович стал медленно отдирать присохшую ткань и от самого «мяса», чего так мучительно долго ожидал и одновременно боялся Журавлёв.
На поверхности раны выделялось тёмное кровотечение. Губы дрожат, кожа на лице бледнеет от страха, боли и слабости, а тело бросает в неконтролируемую дрожь. Он невольно бросил свой взгляд на изуродованную конечность и тут же пожалел об этом, ведь боль начала ощущаться ещё острее. Рваная кожа вокруг алой и влажной мякоти из мышц и нервов, а в центре виднелся беловатый срез кости. Запах крови вперемешку с гноем. Он даже успел заметить желтовато-зелёные выделения, вытекающие из-под кожи. Рана гноилась.
— Хорошо-хорошо, — успокаивает его мужчина. — А теперь плюй сюды, — он протягивает свою ладонь к лицу Журавлёва, направив на неё указательный палец. — Сейчас заново перебинтуем, и будешь как новенький, — Егор Иванович широко улыбнулся. Однако как бы сильно он ни старался выглядеть весёлым и делать вид, что всё будет хорошо, можно было заметить в его мимике и тень беспокойства. Мужчина понимал, что у парнишки шансы выкарабкаться крайне малы. Организм слишком ослаблен, а кровь каждый раз начинала течь по новой от любого неверного прикосновения к ране. Да и факт загноения был неутешительным. Помрёт паренёк — либо от заражения крови, либо от её потери.
— Ну вот, сейчас закончим, касатик. А пальцы у тебя такие длинные и тонкие. Ты ведь говорил, что с деревни вроде?
— Не совсем из деревни, — подмечает Кирилл. — Из посёлка, который недалеко от города располагается. Минут тридцать в автобусе ехать, — уточняет парень это «недалеко». — В школе я на пианино играл и даже выступал в нашенском доме культуры.
— В доме культуры? Молодец, касатик. А что играл?
— Классику, — Журавлёв аж воодушевился, вспоминая свою игру в прошлом. Он был любимцем у учителя музыки, двери школьного хора всегда были для него открыты, а в институте его постоянно просили выступить на том или ином мероприятии в доме культуры. Он мог бы продолжить развивать свой талант дальше, но после школьной парты выбрал техническое направление, чтобы потом стать уважаемым инженером на каком-нибудь заводе, но желательно в столичном. — Но есть музыка и моего сочинения.
Лёгкая улыбка на его бледно-голубых губах медленно тает, словно утухающий уголёк в уже давно погасшей печи. Окружающий мир вновь поплыл в его глазах, словно парень не сидел, а кружился где-то минуту и после резко остановился. Тук-тук, тук-тук. Пульсирующая боль нещадно отдавалась в руке, не давая даже уснуть, ведь стоило ему расслабиться лишь на мгновение, как ощущение становилось острее. Казалось, что в раздробленную кость начинают пихать гвоздь. Да не простой, а ржавый и раскалённый.
Тяжёлые веки словно выжигали глаза, а в ногах чувствовался холод Хельхейма. Такое пограничное состояние меж двух миров Кирилл испытывал уже второй день. Он был очень удивлён тому, что ещё жив. Видать, там его берегут. Видать, Лёшка бережёт. Когда их выгоняли на улицу, Кирилл невольно заглядывался на дальнее кирпичное здание с вечно дымящимися трубами, от которого не переставая исходил адский жар. Они ждали его. Смерть и раскалённые печи уже давно запланировали свидание с ним, но парень всё никак не заходил.
Егор Иванович крепко прижимал его голову к своей груди и что-то нашёптывал на ухо, но Кирилл не мог разобрать ни слова. Он смотрел куда-то в угол. Там, между спальными местами, он заметил чёрную, расплывчатую тень, похожую на огромное крыло птицы. Воспалённое воображение стало вырисовывать расплывчатые тени дальше, и вот он уже видит человеческую руку рядом с собой, которая медленно тянется к нему, расправляя длинные пальцы с изогнутыми когтями. Смерть нашла его. Она хочет забрать его. Морозная стужа вмиг пробрала его до самых костей. Точно Хельхейм и его правительница Хель.
***
Чирк-чирк-чирк. Из-за порывов холодного ветра зажигалка в руках мужчины загоралась раз через раз и вновь быстро затухала. Тонкими губами он сжимал кофейно-коричневую головку толстой сигары, параллельно безуспешно стараясь поджечь наполненную терпко пахнущим табаком ножку, но стоило искрам коснуться тонкого листа, как они моментально гасли. Его стальной взгляд устремился на второго мужчину, который активно копошился в открытом капоте чёрного «Mercedes-Benz», касаясь пальцами железных внутренностей, чтобы найти поломку. «Железная чёрная лошадка» вдруг решила выйти из строя прямо посреди пустыря, по правую сторону от которого уже располагалась густая роща. Единственный населённый пункт располагался на расстоянии шестидесяти километров, а до Бухенвальда нужно было преодолеть ещё километров десять. Чтобы не привлекать лишнего внимания, Отто решил проехать по менее людной дороге и за это только что поплатился. По этой дороге не так часто проезжали другие автомобили или же грузовики «Хеншель», поэтому шансы на то, что кто-то сможет их дотянуть до конечного пункта, были крайне малы.
Несколько крупных хлопьев сероватого цвета плавно опустились на рукав кожаного плаща мужчины, привлекая его внимание. Он чуть прикасается к ним пальцами, но они тут же рассыпаются, оставляя после себя сероватую пыль, окрасившую собой и чёрную поверхность плаща, и кожу на пальцах. Пепел, но не от сигареты. Отто даже чуть приподнимает голову и устремляет взор на качающиеся верхушки деревьев, которых слабо касались ледяные порывы ветра, несущие за собой ещё больше пепла. Печи работают… Столько ресурсов тратят на поддержание огня. Мужчина призадумался, вспоминая то, как он намного проще справлялся с проблемой поднакопившихся мёртвых тел. Просто заставлял заключённых собственноручно рыть глубокие ямы, скидывать туда трупы, а после поджигать. Даже одной искры было достаточно, чтобы воспламениться, ведь в мёртвом и чуть подгнившем теле скапливалось достаточное количество естественного газа.
Жаль только, что в городе так не сделать. Да даже на окраинах. Где-то месяцев пять назад Отто начал строить коттедж на окраине Лейпцига, а следовательно, требовалось много рабочих рук, чтобы завершить стройку как можно быстрее. Но вот почему-то эти самые рабочие руки быстро приходили в негодность. Вспомнил тогда Гётце своего старого товарища, который был комендантом одного из лагерей. Да, пусть лагерь и находился очень далеко от Лейпцига, но зато его старый друг и товарищ явно бы помог с выбором хорошего материала для работ: чтобы и живчиками были, и покорными, и не сдохли раньше времени, как уже успели сделать это тридцать голов на его стройке.
Едкий дым от горящего табака наполнил лёгкие немца. Отто даже глаза прикрыл от лёгкого чувства наслаждения никотином. Его пшеничного цвета чёлка так и норовила залезть в голубые глаза, от этого мужчина каждые секунд тридцать небрежно вскидывал голову назад, стараясь убрать растрёпанные пряди с лица.
Второй мужчина всё это время так и продолжал стоять в позе «испуганного страуса», склонившись над механизмами автомобиля. Кажется, уже минут пятнадцать прошло, а результатов всё не было. Гётце даже призадумался о том, чтобы раздобыть механика для своего железного вороного коня. Он мог бы нанять на такую должность и немецкого парнишку, разбирающегося в автомобилях и прочей технике, но пусть лучше такие молодцы трудятся на благо Великого Рейха, а себе он лучше кого-то из пленников найдёт. Будет он и на величие Германии работать, а если надоест, то можно будет и нового найти. А главное, что и платить за такую работёнку не придётся…
***
Хельмут Крейцер, комендант концентрационного лагеря, встретил Отто очень радушно. Его вечно угрюмое выражение лица, мелкие морщинки на лбу и уголках глаз, а также сжатые тонкие губы как-то сами собой расправились, делая лицо более дружелюбным. Пусть он и был комендантом в Бухенвальде всего полгода, но весь тот запал, вся та искорка, всё то безумие как-то вмиг испарились, стоило ему столкнуться с тяжёлой работой из-за постоянно прибывающих огромными количествами пленных. Да, теперь он понимал Карла Коха, который без особых раздумий перешёл на более перспективное место вместе со своей женой, стоило лишь самому фюреру ненароком намекнуть на такой вот возможный исход событий с изменением места службы.
— И чего штандартенфюрер забыл в этих местах? — с усмешкой спрашивает Хельмут, параллельно звеня двумя гранёными стаканами.
Нет, сам он на работе не пил и гостям, старшим по званию, не рисковал даже предложить выпить, но вот с Отто всё было иначе. Пусть и старший по званию, но свой. Старый друг и товарищ, с которым он поднимался с самых низов.
— А мне нужен повод для того, чтобы проведать своего друга?