Ложь. (1/2)

В груди полыхало, живот стянулся, глаза широко распахнулись, а во рту было сухо, как в пустыне, не смотря на недавнее выворачивание желудка. Животный испуг заставлял корчиться, хватаясь за унитаз руками, пытаясь не опуститься ниже. В коридоре вдруг послышались шаги, размеренные, неторопливые. Антон откинулся от туалета, вытирая нахлынувшую кровь и блевотину, вздернул подбородком и громко сглотнул, да так, что кадык, кажись, прорезал слизистую горла. На пороге ванной появились две девчачьи ножки, дергавшие пальцами. Сердце Антона ухнуло вниз, когда наконец расслабленность разлилась по телу, давая возможность мыслить чуть более трезво. Парень поднял измученный и затуманенный взгляд на сестру, которая брезгливо смотрела в упор. Оля закрыла глаза руками, когда наконец рассмотрела в свете мигающей лампы лицо Петрова: по губам вниз стекала блевотина вперемешку с кровью, а сам парень еле заметно вздрагивал, корчась в углу ванной.

— Не бойся. — хриплый и сонный голос прозвучал эхом в небольшой комнатке, после чего Антон снова прикрыл рот рукой и поспешил вернуться к исходному положению возле унитаза.

Нос обожгло, приторный привкус заполнял рецепторы, накатил и сушняк. Казалось, ничего ужаснее такой картины маленькая девчонка видеть не могла, поэтому Антону вмиг стало стыдно. Сестра подбежала к брату, проводя своими небольшими ладошками по его вспотевшей спине. Липкое и скользкое трение футболки о распалившуюся кожу взбудораживало, оттесняло страхи и переживания, принося дискомфорт. Антон понял, что выглядит жалко, даже очень.

— Тебе нездоровится, Тоша? — мягкий голос Оли приятно лился в уши, хотелось обнять сестру, прижать к себе, дать ей надежду на то, что парень все-таки сможет её защищать. — Ты весь дрожишь. — сестра продолжала водить руками по спине, наблюдая за Петровым.

Парень на негнущихся ногах поднялся, скорчился над раковиной, включая кран. Антон безжизненно смотрел куда-то прямо, когда вода начала сильным потоком стекать по лицу. Неприятная, колкая, холодная жидкость опаляла щеки, нос и скулы. Антон почувствовал как желудок сильно стянуло, а после холодными пальцами смыл с лица остатки собственной беспомощности. Парень посмотрел на сестру, а после принялся рассматривать потолок. Ранее — как казалось Антону — выжженная надпись на потолке, стерлась, исчезла, за ней и паника. Петров потрепал себя по мокрым волосам, а сестра полотенцем вытерла со лба струившийся пот. Сердце стучало где-то в горле, слышалось только недовольное сопение маленькой девчонки и то, как она причитает себе под нос.

Дорога по коридору казалась бесконечно долгой: темнота, поскрипывание старых дряхлых половиц, нервно приживающаяся к брату Оля. Дойдя до кровати, вдвоем они уложились в одну койку. Сестра успокаивающе поглаживала брата по животу, не находя слов, а взбудораженный Антон не находил сил, чтобы объясниться или выдавить что-либо. Девчонка быстро уснула, об этом свидетельствовала замершая в районе живота рука, а вот Петров похвалиться таким быстрым сном не мог. Он спустился на кухню, захватив с собой попутно самую большую свечу из дома. Свет включать не хотел: родители увидят и будут волноваться. На кухне сквозило морозным холодом, деревянное окно проседало больше, чем такое же в их квартире в городе, но это было неудивительно. Завывал и ветер в трубах, сливаясь в дикую какофонию. Антон не выдержал и зажег свет на кухне: в полумраке он увидел, что на часах не перевалило за двенадцать, что означало только одно — он не проспал и ещё было время восстановить утерянные силы. Парень аккуратно и почти бесшумно набрал в стакан воды и поплелся на второй этаж. Ноги подкашивались, а руки тряслись, Антон хвалил самого себя, что стакан был наполовину пуст. В комнате, в абсолютной темноте посапывала сестра. Антон аккуратно перешагнул кровать и открыл тумбочку. Оставленные на нычке таблетки мамы лежали на своем месте, в пакетике. Он аккуратно вынул пластинку, послышался шорох фольги, мерзкое продавливание, а после — жадные глотки воды.

Ещё с минут двадцать парень пролежал на кровати, тупо вглядываясь в потолок. Его начало коробить от того, что таблетки не приносили должного эффекта: Антон до сих пор дрожал от страха, а приступ тревоги накатывал один за другим. В голову лезли глупые мысли, фантомная надпись на потолке не давала покоя и мерещилась даже в собственной комнате. Казалось, что по белому, неровному покрытию во мраке ползут черви. Стоило только Антону зажмуриться, как все — что ранее скрывалось в покрове ночи — исчезало. Раздосадованный Петров ворочался, стараясь найти хоть одну удобную позу. Кровь все так же набатом стучала в висках, а слюна резала сухую слизистую каждый раз, когда парень сглатывал.

Антон попытался вспомнить что-то приятное, но тревожная голова была забита только гнусными мыслями о пережитом испуге. Хотелось прижаться к Вове, поплакать у него на плече и не вспоминать о пережитом за день ужасе. Было желание стереть память и никогда больше не приезжать в этот проклятый поселок.

На удивление тревога начала понемногу сбавлять обороты, тая в душе. Рассыпался испуг, ужас и все домыслы, которые подобно вихрю поднимались в голове. Реальность тоже казалась штукой инертной и не настоящей. Антон осознал, что таблетки начали действовать и бояться ему уже нечего — в таком состоянии он не лучше овоща. Парень прикрыл глаза, без страха погружаясь в нирвану. Ещё где-то на краю сознания он слышал тихое посапывание и недовольное бормотание сестры во сне. Антон чувствовал себя так, будто плыл по широкой реке, будто этот заплыв был спокойным и тихим, река умиротворяла, ласкала волнами. На отголоске он слышал прекрасный звук флейты. Мелодия настолько сильно пленила парня, что тот и не заметил, как прикрыл глаза. Игра инструмента приводила в восторг, заставляла забыться и плыть дальше. Иногда Антону казалось что он спит, он буквально задыхался от такого беспечного чувства комфорта, порой параноидально открывая глаза, но когда встречался взглядом с темным потолком, то закрывал их вновь, продолжая свой путь.

В сознании снова заплясал Вова. Антон открыл глаза, оказался на небольшом деревянном плоту, подобно тому, о котором читал во всяких приключенческих книгах для школьников. Река под ним и впрямь была шелковистая и нежная, поток воды тянулся от места, которое у Антона не было возможности разглядеть, жидкость была прозрачно-синеватой, а вокруг зеленая трава, небольшие кусты и рыхлая земля. Вова бежал по берегу, иногда спотыкаясь о ветки и большие корни деревьев. Парень был в соломенной шляпе, глупо одет в старые растянутые шорты, босяком и с причудливыми веснушками на щеках. Лицо друга было таким взволнованным и счастливым одновременно, что казалось радость передается и Антону. Петров приподнялся на локтях и посмеялся, махая рукой Вове. Друг же тревожно развел руками в стороны, выкрикивая что-то, что Антону услышать не удалось, да и не хотелось.

Река вдруг начала буянить, волны одна за другой накатывали с обеих сторон, течение усилилось и плот колыхался в разные стороны. Резко потемнела и вода, стала какой-то темно-зеленой, болотистой. Антон подорвался с плота, оглядываясь: сзади, плотной скалой стоял большой камень, разрезающий реку на две части; твердый и черный, прочный и острый, как будто стоящий нож. У Петрова вмиг все перевернулось: быстротечные облака сменились грозовыми тучами, потемнели и деревья, и трава на берегу, полил дождь, грохот неба, гром, молния. Яркие вспышки озаряли реку, течение было настолько быстрым, что у Антона затряслись руки то ли от страха, то ли от накатывающей паники. Вова, бежавший все время по краю берега вдруг аж подпрыгнул, активно размахивая руками. Петров обернулся посмотреть на другую сторону берега и заметил черные, сверкающие глаза. Сосед стоял в буржуйке, темных резиновых сапогах и с топором в руках. С рук Ромы струилась потоком кровь, взгляд у него был столь бешеным, каким только можно представить. Парень хищно улыбался, обнажая клыки. По точеному лезвию топора стекала алая жидкость, перемешиваясь с дождевой водой; темные волосы соседа прилипали к большому лбу и острым ушам, капли ливня становились все гуще. Сосед замахнулся топором и начал преследование. В душе Антона зародилась паника, да такая большая, что плот начал качаться только сильнее, а волны все больше навострились задеть парня то за голые пятки, то врываясь на его деревянного помощника. Рома бежал, преследовал, не сводил хищных черных глаз. У Петрова в животе стянулся узел животного испуга, приземлись он на сторону к своему соседу, как тут тот сразу же занесет топор над его головой и порешит одним махом. Скала, ранее казавшаяся Антону камнем посреди реки, становилась всё больше, чернее, ужаснее. Вова на той стороне что-то кричал, да так громко, что у Антона заложило уши. Парень прижался к мокрому плоту, стараясь не выпасть, не потеряться, не кануть головой в воду.

— Тоша! — звучало всё сильнее и сильнее, так близко и по-родному.

Антон оглянулся на Вову: к другу, из тайги, тянулись корявые ветки, лозы пытались обвить его босые ноги, но он бежал, упорно преследуя плот. Петров услышал такой оглушительный писк, что на миг сам воткнулся в плот и перестал дышать — звук резал по барабанным перепонкам, заставлял терять дар речи. Ветер и протяжный свист затянулись в голове, пока Антон не почувствовал холодное прикосновение к собственному предплечью. Петров испуганно глянул в сторону: за его локоть ухватилась долговязая ладонь, обхватывавшая его одним махом, по смуглой коже стекали капли дождя, а черные глаза смотрели с ненавистью. Сосед дернул его один раз, от чего плот раскачался, но не перевернулся. Губы Антона разразились в немом крике, но звука не было. Рома дернул сильнее, с нажимом, после чего Антон перекатился по плоту, ныряя в воду. Голову посетил шум течения, стальная хватка все так же удерживала парня на недалеком расстоянии. Стоило только вынырнуть, как он оказался очень близко к своему соседу. Тот держал его за локоть, всматриваясь прямо в душу, да так едко и равнодушно, что по спине то ли от холода, то ли от ужаса, забегали мурашки. Рома спокойно держался на воде, в то время как Антона одна за другой накрывали волны, лишая возможности говорить, а иногда даже дышать. Слышалось только безнадежное «Тоша!», каждый раз, когда волна уходила, когда вода давала возможность немного сконцентрироваться. Антон трясся как заяц, по губам, лицу, лбу, неприятно струилась болотистая дождевая вода, а сосед все так же держал его за предплечье, не отпуская ни на шаг. Петров хотел обернуться на очередной зов сзади, как тут получил пощечину, вернувшую его внимание на Рому. Пятифан зло прижался лбом к его, и смотря прямо в глаза закричал:

— Антон!

Петров, охая и хватая воздух ртом, подорвался с кровати, как бешеный. Только сейчас он заметил Олю, вытиравшую слёзы и шмыгавшую носом. Холодный пот стекал с его лба, со спины, даже с ключиц, прямо к ложбинке меж грудей. Белесые волосы всполошились, размякли от влаги, а губы противно трескались при каждой попытке вдохнуть.

— Антон, оно там. — сестра, хныча, указала пальцем на завешенное шторой окно, после чего закрыла ладонями глаза, вжимаясь в брата, цепляясь за его предплечье. Петрова передернуло, паника накатила с новой силой, ударяясь о виски все с большим грохотом.

В ушах трещало, пищало, ненавистно звенело, пелена перед глазами доставляла дискомфорт, а пересушенная носоглотка горела огнем. Антон схватил очки с прикроватной тумбочки, возвращаясь в реальность частями: в один момент он расслаблялся, а в последующий — все мышцы дергало от нервного спазма. Переменчивость настроения в период приема веществ Петрову не нравилась: парень боялся, что больше не сможет расслабляться в столь прекрасный и простой способ, что от одной мысли о «путешествии» его будет кидать в панику. Антон вздернул плечами и выпрямился, спуская на холодный пол такие же холодные ноги. Проскрипели половицы, пальцы на ногах невольно прижимались к стопе, желая согреться. Антон прощупал толстую штору; зеленый портьер отчетливо пах сыростью и пылью, от рамки дул морозный ветер даже через заклеенное окно и массивную ткань. По спине пробежались мурашки, волосы будто наэлектрезировались, и — как подметил про себя Антон — будь он животным, шерсть на загривке стояла бы дыбом.

Послышался громкий лязг ползунков, неприятно затрещало в ушах, на лбу выступила испарина, а глаза забегали в поиске реального объяснения. От окна повеяло холодом, неприятный запах влажного дерева окутал нос, заставляя скривиться. За рамкой, плотно проседавшей под слоем снега, виднелась чернота ночи, густо усыпанное звездами небо, вытоптанная тропа до тайги, густой частокол, свирепые, острые ветки и деревья. Рука так и онемела, сильно сжимая ткань шторы, пока Антон пытался разглядеть в темноте что-то чужое, неизведанное. Глазами парень наткнулся на силуэт возле леса: черное пятно можно было и не заметить, если не одно «но» — в непроглядной гуще ночи светились глаза существа. Казалось, они искрились, заходились каким-то нездоровым бликом, мерцали даже ярче звезд. Антона передернуло, хватка на грубой толстой ткани стала в разы сильнее, пытаясь якобы связывать его с реальностью. Почему-то Петров сначала было подумал на соседа, но и его карие днища не светились так, как глаза этого чудища. Антон ощущал как зябко проходят мурашки по мокрой спине, как холодный пот стекает от лба и до самого пупка, как неистово звенит в ушах. На мгновение силуэт скрылся из видимости, растворяясь в чаще леса, но парню легче не стало. Он замер, забыв как дышать, и очнулся только тогда, когда волна эйфории накрыла его с головы до пят. Тепло развивалось внутри, подавляя страхи и тревогу, медикаменты одурманивали разум, а дрожь во всем теле исчезала с каждым вдохом и выдохом. Теперь Антону было комфортно в темноте, не было никаких существ, не было проблем, и даже плачущая на фоне Оля отзывалась дурным воспоминанием на периферии слуха. Петров отпустил штору, вздохнул как можно глубже и попытался не улыбаться: хороших воспоминаний не было, голова была настолько сильно опустошена, что, казалось, ни одна мысль в ней не поместиться. Кончики губ тянулись вверх, приводя казалось больше к нервному срыву, чем к вечной нирване. Антон свалился на кровать под гром вопросов от сестры, но ни на один он так и не смог ответить, глупо раскинув руки в стороны. Оля мертвой хваткой вцепилась в предплечье, оставляя на голой холодной коже полумесяцы от ногтей. Сестра хныкала, постоянно что-то спрашивала, тыкая пальцем в окно. Антону, как бы не хотелось, думать о чем-то было тяжело, его ничего не раздражало и не нервировало. Девчонка сбоку казалась очередной галлюцинацией, а её проблемы — несущественными, а возможно и совсем нереальными, выдуманными.

— Тоша! Мне… мне очень-очень страшно… — девочка продолжала рыдать без остановки, крупные слёзы падали на белую простынь, а маленькие пальцы так сжались на бледной коже брата, что предплечье начало кровоточить в местах, где виднелись полумесяцы. — Ну что с тобой такое? Антон, пожалуйста… — а парню было все равно. Было желание ударить самого себя, чтобы хотя бы встать, но он не мог пересилить ту жаринку, что коснулась его тела, что так медленно, но цепко охватывала мышцы расслабленностью. Антон лишь уныло взвывал, и то, через силу, пытаясь поддаться просьбе. Оля ещё долго рыдала, пока Петров не переборол слабость, сменившуюся на тревогу. Резкое и усиленное чувство опасности проникало сквозь кожу, тарабанило в голове, буквально кричало. Вмиг Антона охватил страх, ужас; он прижал сестру к себе и не давал ей свободы действий, заключив в мертвой хватке. Парень верил, что когда надо защитить свое — он защитит, и не побоится рискнуть всем, что у него осталось. — Тоша, мне очень-очень страшно, помоги пожалуйста… — Оля шмыгала носом так громко, что казалось даже хриплые вздохи парня растворились в мрачной обстановке.

Так они пролежали до утра: Антон ни на секунду не отпускал сестру, ходил с ней в туалет, попутно зажигая восковую свечу, стоявшую на комоде. Он не имел права ослабить хватку: мол, вот он её отпустит и Оля канет во тьму, раствориться, подобно галлюцинации. Таблетки перестали действовать под утро, когда сестра уже спала на его плече. Антон ощущал себя опустошенным, вязкая усталость пробралась в голову, а с ней — резкая боль. Во рту снова пересохло, а все конечности казались ватными, наполненными водой до краев. Голод сменился притупившимся испугом за сестру, в животе скрутился ком, вязкий и нервный, который так и не распутался до подъема.

В школу парень брел через тайгу, в полной тьме и одиночестве. Было страшно, сердце стучало где-то глубоко в горле, отзываясь до краешек пят. Антон все время смахивал наваждение уснуть, протирал глаза, очки, но ничего не помогало. У школьного двора, Петров выдохнул с облегчением — в то утро лес его не звал, не пытался утянуть, даже не пугал, а возможно парень был настолько измотан, что не было сил уже на банальный страх.

В чистом просторном холле не толпились школьники: передавали сильные морозы, не все родители отпускали детей на учебу. Антон вздрогнул от холода, когда повесил куртку на крючок в раздевалке. Неприятный зимний холод пробирался сквозь колючий черный жилет, опаляя кожу. Ссадина от Ромкиного удара имела лишь фантомную боль, на деле же, физически Антон ничего не чувствовал, кроме обиды. Да парень вообще ничего не чувствовал, если это можно было так интерпретировать: во рту затянулась засуха, голова была совсем пустой, кукольной, ничего долго в ней не задерживалось и не зарождалось, кажись, такого отхода от таблеток у него ещё не было. Поднимаясь по лестнице вверх, Антон то и дело замечал, как тяжелеют ноги от каждого движения, как наливаются руки и как неприятно щемит в висках. Иногда горячая пульсация проходилась по фаланге пальца, или губе, заставляя кривиться. Антон недовольно шагал вверх, чувствуя как сонливость и усталость борются с насущным реализмом. Он больше не плыл, скорее даже тонул в пучине своих запутанных и темных мыслей.

— Петров! — окликнули его сзади, а на плечо легла мягкая тонкая рука. Полина улыбчиво смотрела на парня; её щеки и нос покалывал утренний мороз, а голубые глаза буквально блестели, как две хрупких льдинки. Девушка выглядела до той степени жизнерадостной, что Антону на секунду стало плохо. — Чего вялый такой? Каши не поел?

Петров успел подумать о том, что выблевать ещё и кашу ему точно не хотелось бы, но мысль задержалась ненадолго, сменяясь уже привычным безразличием.

— И тебе доброе утро. — Антон помедлил с ответом, буквально пропевая эти слова. Он и сам не мог понять, почему заговорил так медленно, почему язык вдруг онемел, стал каменным, а обычное прохождение по нёбу так охлаждало, трезвило и щекотало одновременно.

— Не сильно торопишься на урок. — подметила Полина, выравниваясь с темпом Антона, а после мило ухмыльнулась. — Не любишь литературу?

От подобного вопроса парень хотел рассмеяться, ведь он вообще не знал, что за урок, просто шел за знакомыми макушками. Антон лишь выдавил улыбку, ссылаясь на плохой сон из-за смены обстановки, непривычно влажный — как заметил парень — климат. Язык прилипал к нёбу из-за сильной усталости, и фразы выходили скомканными, непонятными, сжеванными. Полина ещё долго оглядывала просевшие мешки под глазами, белую, молочную кожу, на которой виднелся небольшой синяк, круглые толстые очки, небольшую царапину на оправе, не заметив, как Антон стал нервничать, покусывая сухие обветренные губы.

— Пойдем, Петров. Литература один из моих любимых уроков. — девушка окинула его не читаемым взглядом, то ли с жалостью, то ли с искренней заинтересованностью.

И не сказать, что Антон не любил литературу: парень много читал, особенно, будучи подростком, а когда учился в гимназии, которую зачастую принимал за обычную школу, сумел насилу полюбить классику и даже научиться играть на пианино. Пальцы у Петрова были тонкие, руки изящные, а ещё у него был потенциал, «которого не было ни у кого» — так приговаривал учитель музыки. И все бы ничего, Антону и вправду могло бы понравиться это дело, но существовало роковое «но»: прошлый преподаватель, Виктор Алексеевич, был излишне внимателен к ученикам и излишне любил ловить их на ошибках. На своем опыте Петров пережил и линейку, и указку, и даже нотным журналом по пальцам, и резко захлопывающуюся крышку инструмента. Учитель же литературы, Зинаида Михайловна, была одной из самых требовательных, после Виктора Алексеевича. Зачастую ученики называли их «Зита и Гита», прибегая к схожести преподавателей в деле наказания. «Зита» любила ставить лебедей в каждой возможной клетке, а после штурмовать весь класс: ученики должны были подняться и по одному выходить к доске, зачитывая наизусть предложение, за ним должны были повторять все, не подглядывая, и продолжать подобного рода эстафету, то есть зачитать наизусть предыдущие предложения и не забыть свое. Если кто-то кинул взгляд на книгу — всё идет по новому кругу. Самым невыгодным было сидеть на третьем ряду, поэтому много бывших одноклассников не посещали данный урок из-за рассадки. На самом деле, запомнить все предложения не составляло труда уже после шестого круга. И именно из-за того, что литература шла последним уроком, чаще всего она продлевалась на два.

От воспоминаний Антона выдернула резко остановившаяся Полина, придерживавшая его за плечо. Девушка вопросительно глядела в стеклянные голубые глаза напротив, заполняющиеся ненавистными слезами. Антон и сам не понял, от чего и когда начал плакать. Парень удивленно поднял бровь, смотря на волнительно поджимавшую губы одноклассницу. Девушка развернулась на пятках, покрутилась вокруг себя, а после и заглянула ему прямо в душу:

— Хочешь выжить — беги. Если он тебя выбрал, не думай, что это конец. Не общайся с Рытиковым. И запомни одну фразу, Антон: «Мертвое к мертвому, живое к живому». — Полина плотно сжала губы в одну полоску, когда закончила, а потом глупо улыбнувшись, она пока показала рукой в сторону, давай Антону проход вперед. — Давай поспешим, а то опоздаем.

Парень с две секунды переваривал услышанное, после чего прошел вперед. Не то, что Антону нужно было думать, или теряться в догадках, он просто не знал, что это всё значило, а думать не сильно хотел. После таблеток вообще мало чего хотелось, уж тем более метаться в собственном сознании в поисках логики. Да и Полину слушал он вполуха, иногда пропуская, что именно рассказывала одноклассница. А в этот раз это была не очередная история из жизни — Антон скучно подметил, что даже одну до конца не выслушал, но в голове четко назвал «очередная», будто выслушать ещё придется — а просто какая-то баснь и небылица, состоящая из запретов и пословиц. Антон конечно парень не глупый, запомнить может, но ватная голова отказывалась помечать информацию как что-то важное.

В кабинете было сыро и затхло, от двух окон дуло холодом, да так, что мороз доставал даже пальцев на ногах. Антон поежился, сел на свое место, спереди никого не было. Петров немного пораскинул мозгами, где могли деться два главных хулигана, и его передернуло от тревожных домыслов: возможно, они поджидали его на выходе из школы, или следили за ним все время.

— Чего вас так мало? Смирнова? — учительница литературы прервала поток из домыслов, смерила девушку за второй партой грозным взглядом, после чего блондинка обернулась, замечая лишь восьмерых одноклассников. — Если они думают, что контрольная по литературе их не тронет, то спешу разочаровать. Пишем на следующем уроке. Он у нас в пятницу. — женщина строго поправила очки, висевшие на груди, оттянув их как ошейник, после чего нацепила их на переносицу, устремляя взгляд в журнал. — Авдеев? — преподаватель полоснула взглядом по присутствующих и недовольно скривилась, продолжая перекличку. Где-то уже на середине списка, Антона клонило в сон, дождаться своей фамилии казалось чем-то нереально сложным. — Петров? Это кто такой?

Антон устало прохрипел «я», поднялся с места, поправив очки, и выжидающе глянул на преподавательницу, которая не сводила с него пристальный взгляд. Женщина изогнула бровь в непонимании, но потом отвлеклась на следующую фамилию. Как не сложно догадаться, Пятифана не было в классе, поэтому она лишь что-то гаркнула себе под нос. Антон шумно уселся на место, не пытаясь задремать. Почему-то желание спать резко исчезло, рассыпалось в сознании, хотелось бодрствовать и бегать, смеяться. Холодный пот пошел по его спине, и парень даже ущипнул себя сам, чтобы оценить, насколько он пребывает в реальности. Мысль о том, что препарат так сильно подействовал на его мозг, не покидала голову: к приподнятому настроению увязалась тревога, а за ней и липкое ощущение страха.

Антону надо было лишь отказаться от этой маленькой таблетки, чтобы окунуться в реальность, но стоило ли оно того. Парень все размышлял, чем же его реальность хуже настоящей, и почему никто не может принять его настоящим. Почему-то в сознании замельтешил Вова, такой весь нарядный, прям как на первое сентября: в красном галстуке, выглаженном по стрелкам брючном костюме и начищенных до блеска ботинках. Он улыбался тогда так искренне, так тепло, как никто не мог. Антону резко захотелось позвонить Вове, просто узнать как его дела, услышать голос, такой приятный и мягкий.

— Петров! — указка больно шлепнулась о пальцы, от чего Антон пискнул, перед тем как подняться. Лицо учительницы исказилось злобой, а сама она так яростно и гневно дышала, что парню стало не по себе. На стычку внимание никто не обратил, все продолжали сидеть в одинаковой позе, уставившись на пустую зеленую доску. Антон от чего-то нервно потер пальцы, которые полыхали и все чаще оглядывался по сторонам. Ему почему-то стало жутко: то ли от равнодушия одноклассников, то ли от того, что полную тишину резало только громкое дыхание женщины. — Ещё раз уснёшь на моем уроке — поведу к директору. А там и родителей в школу, понял? Бестолочь. — последнее слово учительница кинула уже когда развернулась, от чего Антон скрипнул зубами, подавляя собственное беспокойство и агрессию.

Петров кинул взгляд на место Полины, но одноклассница, как и все остальные ученики, смиренно смотрела прямо на доску, вытягиваясь в струну, натянутую и безразличную.

Урок протекал скучно: настолько, что парню пришлось приложить усилий дабы не уснуть во второй раз. Муки были закончены как только прозвенела трель звонка и старшеклассники начали вываливаться из кабинета один за другим. Антон скучающе наблюдал за тем, как Полина с Катей, теперь то он различал кто есть кто, но все же в голове прокручивал данную ранее кличку «Подружки», о чем-то безнадежно спорили. В коридоре его грубо схватили за плечо и с силой развернули. Антон успел только охнуть, как стал зажат между стеной и соседом. Рома смотрел осуждающе, его черные глаза, казалось, темнели, в них сгущались краски, плясали черти, горела ненависть. Пятифан прижал парня сильнее, немного нагибаясь, дабы было удобнее смотреть тому в глаза.

— Кто твой хозяин? — вопрос вышел грубым и скомканным, Антон опешил, распахнул глаза и недовольно что-то фыркнул, после чего попытался оттолкнуть от себя Рому, но попытка оказалась тщетной, как и все последующие. — Отвечай сейчас же. Кто твой хозяин?

— Ты сдурел? — Петров недовольно, с вызовом глянул в глубокие глаза напротив, невольно стушевавшись, но не растерялся. — Совсем болван, какой ещё хозяин, дебил ты умалишенный?! — но Рома был серьезен, что бесило и выводило ещё больше. Петров недовольно вздохнул, глянув исподлобья. — Если сейчас же не отпустишь меня, врежу по яйцам. — Антон помолчал с секунду, а после добавил: — Мало не покажется.

Но Пятифан стоял дальше, упорствуя, делая акцент на то, что угрозы его не напугали. Антон раздраженно помотал головой, после чего недовольно замахнулся коленом, но Рома был достаточно ловким, чтобы перехватить ногу и развернуть Петрова спиной к себе. Пятифан затолкал его в ближайший туалет, по пути выворачивая руки, от чего Антон громко ругался и чертыхался. Стоило только защелке гулко оповестить о том, что убежать не получится, как Петрова охватила паника.

— Чего ты делаешь? — голос дрогнул, а освободившиеся руки начали прятать места ушибов, машинально оттягивая рукава рубашки.

Рома оперся о дверь, показывая, что выхода мол нет, и придется отвечать на самые — по мнению Антона — глупые вопросы. Пятифан скалой стоял, не давая прохода, а Петров, как загнанная лань, смотрел на него со страхом, который пытался не показывать. Так они и стояли, сверля друг друга взглядом, пока блондин не решил выпрямиться, попутно прокашлявшись.

— Что тебе от меня надо? — голос звучал твердо, но не так уверенно, как в коридоре. Антон боялся, что его испепелят взглядом, но страх отступал в сторону, стоило только гордости прорваться в сознание. — Але, болван!

Рома рыкнул, по другому этот звук Антон обозвать не мог, поэтому отошел на шаг назад, автоматически, по инерции. Комната туалета становилась меньше с каждой секундой, даже стены, казалось, начали притягиваться к друг другу, вызывая поток тревоги в груди школьника. Он никогда не боялся замкнутых пространств, но, оказавшись с Ромой наедине, Антон понимал, что боятся надо всего.

— Ещё раз так назовешь, на твоем личике не останется живого места. — Пятифан смотрел насупившись, его острые брови сдвигались к переносице, а уголки губ тянулись вниз, обнажая клыки, ровные и мощные, такими только глотку грызть — как подмечал про себя Антон. — Хозяин твой кто, последний раз спрашиваю.

— Нету у меня хозяина! — Петров вспыхнул, как спичка, злость и гнев растекались по конечностям, достигая пальцев, волосы встали дыбом, а костяшки белели от сжатия. — Нету, придурок! Пойди полечись, а? Совсем отбитый, чего заладил-то, хоть бы сказал, какой правильный ответ, может я и поддакнул бы, да подыграл! — непонятное чувство адреналина бушевало внутри, хотелось доказать, выстроить личные границы, прочертить четкую линию, показать, что он тоже не промах.

Рома лишь двинулся на встречу негодующему Антону, стискивая руки в кулаки. Петрову такой расклад отнюдь не пришелся по душе, хотелось закричать, когда долговязые пальцы схватили его горло и сдавили в мертвой хватке. От нехватки воздуха вырвался не крик, а скорее писк или скрип. Антон удивленно распахнул глаза, глядя снизу вверх на соседа. Сердце билось где-то в горле, сотрясая разум страхом.

— Тебя слишком много, ясно? Подойдешь к кому-то из наших, места живого не останется. Потеряйся, пока я сам этим не занялся. Уяснил? — Рома встряхнул его, Антону показалось что где-то внутри его сердце делает сальто. Так страшно ему не было даже перед неизвестным существом, преследовавшим его ночью.

Петров судорожно схватил крепкие запястья, лишавшие его воздуха, после чего гневно попытался оттолкнуть соседа от себя.

— Ты… — Антон хрипел, легкие горели, а глаза начали слезиться, да так не вовремя, что хотелось ударить самого себя. — Идиот…

Рома выгнул бровь, удивленно смотря на блондина, после чего недовольно вздохнул, отпуская парня. Антон зашелся кашлем, в то время когда Пятифан поспешил на выход из туалета.

— Я не знаю о чем ты, но когда узнаю, буду ждать твоих извинений, болван. — причитал Антон, поглаживая шею, которая раскраснелась, отображая отпечаток большой ладони.

Петров недовольно протиснулся на выход из туалета, натягивая воротник выше, чтобы скрыть возможные следы. Сталкиваться с Ромой больше не хотелось, а желание спать уменьшилось с появлением Рытикова в коридоре. Его макушка мелькала перед глазами, сам парень шел, ссутулившись, натягивая рукава рубашки на ладони. Антон хотел было подойти, разобраться, но тут же осекся. Вспыхнули недавние слова и образ Ромы, фантомная боль резко сжала шею, перекрывая путь дыханию. Петрова передернуло, он встряхнулся и пошел дальше, за знакомыми макушками, вглубь школы. Коридоры затягивали своей темнотой и в какой-то момент парня начало пожирать чувство беспомощности и беззащитности; Антон чувствовал, как его захватывает страх и жалость, как уныние и гнев борются в его душе. Школьник нервно почесал руку, аккуратно отлаживая ушибы на пальцах и опустил голову, смотря себе под ноги, не желая столкнуться с кем-то взглядом.

Урок математики начался скучно, да настолько, что от чисел и букв на доске, зарябило в глазах. Лилия Павловна, крутящаяся у доски, редко замечала задремавших школьников на задних партах; её внимание привлекали первые и вторые, что делала так называемая «галерка», женщину не интересовало. Антон даже обрадовался такому раскладу, собираясь прилечь на сорок оставшихся минут, но столкнулся взглядом с Рытиковым. Артём смотрел прямо в душу, да так странно, что Петрова аж передернуло. По плечам и спине поползли мурашки, а от ненавистного чувства угнетения в горле стоял ком. Антон быстро отвлек себя, решив, что лучший способ поспать — уткнуться носом в тетрадь. Вот только задремать теперь не получалось: то оправа слишком сильно давила на переносицу, то очки постоянно спадали, то стул казался не таким уж и удобным, как был до этого. От понимания, что под пристальным взглядом одноклассника, парень уснуть не сможет, внутри забушевала злость; в глазах до сих пор рябило, а цифры уже казались не на доске, а прямо на спине учительницы. Петров хотел завыть от собственной грузной головы, от того сколько же ещё ему придется быть таким жалким. Было желание свернуться в комок и не знать ни Артема, ни Рому; Антон мечтал о моменте одиночества, об отстраненности и безразличии, которые хотел получать в свой адрес. Парень возненавидел себя и свою натуру, возненавидел этот поселок и людей, но ещё больше он возненавидел собственную беспомощность, которая охватила его после приема таблеток. Он был тушей, биомассой, бесчувственным куском мяса, просто телом в прострации, которое забыло как двигаться и жить. Да и что такое «жизнь» Антон не сильно понимал. Мысли поглощали голодную и пустую голову, от перенапряжения Петров наконец задремал.

Антон очнулся тогда, когда в его спину прилетел скомканный клочок бумаги. Парень недовольно развернулся на источник издевательства, и уперся взглядом в то же сальное лицо, что и до этого. Бабурин торжествующе хмыкал, казалось, даже похрюкивал, обнажая ряд не очень белых и не очень ровных зубов. От представления какая же вонь исходит от этого гнилого рта, Петров даже покосился, стушевавшись, боясь, что блевота настигнет его раньше, чем звонок с урока.

Трель прозвучала быстро, оглушающе. Антон, лишенный каких бы то ни было сил, плелся по коридорам вслед знакомым макушкам. Никого из класса он так больше и не узнал, да и желания общаться с такими «отбросами» — недавний новый ярлык для нового класса — резко утихало после воспоминаний о их беспечности на литературе. Казалось, даже если учительница его ударит по голове, никто не обернется. Такая безнадежность и отстраненность порождала в парне новое чувство — ненужность. Да такая гадкая и неприятная, приторная и до боли сжимающая горло. Саднили пальцы, кожа на шее, синяк на скуле, и даже глаза пощипывало от внезапного желания расплакаться. Антон все время щипал себя за запястье, пытаясь привести собственный разум в порядок, вернуться в реальность, а не отдаваться первому проявлению чувств.

Рома же скалой двигался на следующий урок. Петров недовольно смотрел тому вслед: такому радостному, улыбающемуся, казалось, беззаботному придурку. Вид Пятифана настораживал всегда: помимо того, что парнем он был крупным и довольно-таки устрашающим, его стиль одежды сразу давал понять, какими «кодексами» пользуется старшеклассник. И не то, чтобы Антон не встречал таких раньше, просто в блондинистой голове все не укладывалось, как такой грубый парень мог так улыбаться. Такой домысел выбешивал ещё больше. Одна мысль о том, что Антону нравится улыбка Ромы, будила внутри непонятное чувство беспокойства и ненависти к самому себе.

Петров перестал пялиться только тогда, когда кто-то дернул его за плечо. И в этот раз это не была мягкая и хрупкая рука скрипачки, это была сухая и изнеможенная рука Артема. Антон постарался не выдать то беспокойство, с которым он метался в догадках; парень надеялся, что никто не заметит его взгляда.

— В столовую идешь? — равнодушный, но почему-то дрожащий голос Рытикова заставил содрогнуться, дернуть плечом.

Антон машинально отошел на шаг назад, рассматривая одноклассника более внимательно: его сухие, покусанные губы, треснули, глаза совершенно пустые и равнодушные бегали по сторонам, внушительный синяк на скуле выглядел как самый четкий отпечаток кулака Пятифана, а прикрытая перебинтоованная шея и руки придавали ему какого-то безумства. Пальцы на руках Артема дрожали, сам парень трясся как осиновый лист, но Антон не понимал почему. Рытиков показался ему спокойным и умеренным, уравновешенным и холодным, поэтому он никак не ожидал увидеть такого жалкого и боящегося Артема.

— Да. — немного запоздало ответил Петров, скидывая изнеможенную руку с собственного плеча. — Пойдем вместе?

Предложение вылетело само по себе, возможно, Антону в моменте просто стало жаль, его захлестнуло волной беспомощности, с которой он и сам недавно столкнулся, потому-то и хотел помочь однокласснику. Отбросив все мысли о угрозах Ромы, Петров попытался натянуть теплую улыбку, хотя получилось, на самом деле, очень дерьмово, и они с Артемом зашагали в столовую. По пути одноклассник молчал: Антон уже успел подметить некую неразговорчивость этого парня, но он не говорил вообще.

От гнетущей тишины становилось неловко и дискомфортно, казалось, будто Рытиков специально испытывает его эдакой молчанкой, дожидаясь интересующих блондина вопросов. Их на самом деле было очень много: потоком самые потаенные догадки залезали в голову, не собираясь её оставлять. Хотелось спросить, почему его бьют, почему всем запрещено с ним общаться, почему сейчас он такой нервный, не смотря на равнодушие всего-то день назад, почему подошел, не боясь быть избитым ещё раз.

Антон смахнул усталость, стараясь меньше думать, но получалось отнюдь плохо. Почему-то именно рядом с этим странным парнем, весь ураган домыслов поднимался и никак не хотел утихать.

— Антон. — Петров повернулся на оклик; сзади него стояла волнующаяся Полина, в недоумении поглядывая на Рытикова по правую сторону от блондина. — Садись к нам. — скрипачка показала на свободное место рядом с собой, обеспокоенно склонив голову набок, дожидаясь ответа.