Часть 18. Перекресток (2/2)

Беги в чем сможешь, как только сможешь. Не обсуждай ничего с Дином. Он не даст тебе уехать.

Ну, Бобби, как в воду (в лужи) глядел. Она бежит в красном платье, розовом парике, и оверсайз пиджаке. С Дином не обсуждала, но он все равно не даст уехать.

Почему бы не уйти более незаметно? Пока все спят? Ну, как все… Кстати, позволит ли уйти Сэм, и если позволит, то не бросит ли в рюкзак датчик слежения?

Но даже если обойти Сэма.

Вдруг, Трин случайно уснет под теплым одеялом, которое бросит ей на кровать Дин? Вдруг он скажет «спокойной ночи», и в голову снова закрадется сопливая мысль, по типу мы нужны друг другу, я помогу… тьфу.

Надо бежать холодной, мокрой и злющей.

И Трин бы хотела признаться себе, Ричарду, Дину в особенности: «Я возвращаюсь домой, потому что хочу вернуться». Я не ищу портал в Ад, а местное расписание автобусов. Дин бы возмутился, конечно, но в меньшей степени. Посочувствовал, цыкнул, обвинил себя и, может быть, отпустил. Если узнает про Ад? Он точно запрет Трин в той круглой комнате Бобби.

А даже если махнет рукой на Стэнфорд…

Через месяц… Нет, не выдержит месяц, через неделю, из любопытства Дин заедет в Стэнфорд, и что ему делать, когда Энди посмотрит на фбровца щенячьими глазами?

Типа… «где?»

Вот именно, где?

Ему останется вернуться в Импалу на обочине, сесть за руль, и просидеть там молча до утра. Ведь… где?

Сейчас он не собирается убиваться в Импале. Ее идиотские, упрямые шаги видны издалека, потому что вода на небе имеет свойство заканчиваться. Он поблагодарит Каса, если это, конечно, его крыльев дело, а если не его — то по-прежнему иди к черту, Кас.

С каменной, сдержанной миной, он плюхается обратно на водительское, заводит и выворачивает руль до упора, чтобы развернуться. Не разговаривает, не фыркает, чтобы все силы направить в руки (на руле) и ногу (на газу). Догнать ее полу-бег получается слишком легко, но сдержанность Дина направлена на себя. Сомнений нет, что догонит; есть сомнения, что он будет материться и распускать руки.

Розовый парик стягивает с себя, как змея, бросает в лужу и наступает. Подарок для Корнелия-стрит. Противно, что он так долго был на ней. Особенно противно, что от алкоголя кружится голова, и она сходит с ума, прямо как когда-то мама… Рвет повязки на руках, как боксер после боя. Бросает в следующую лужу. Наступает. Ну, не то, чтобы подарок…

Мотор потрескивает у правого уха. Импала начинает ехать рядом с той же скоростью, как машина маньяка, в которую ее вот-вот затащат. Стекло водительского места опускается, и Трин не может не покоситься на актера погорелого театра: одна рука на руле, вторую уже вальяжно высунул на свежий воздух, а голову, как будто с флиртующим прищуром глаз, наклонил.

— Если ты хотела другой мотель, просто скажи.

Включает дурака.

Но она ничего не говорит, просто продолжает идти, уже более узнаваема для Дина. Глаза смотрят вперед, волосы короткие, черные, мокрые, шаг уверенный, но только на вид. Алкоголь растворился в каплях дождя. Правда лезет наружу, как из переполненного стакана. И она молчит, ну конечно, настоящая Тринити, он скучал.

— Тебе противопоказан алкоголь, ты это знаешь? — все силы потрачены на то, чтобы не материться… На самом деле, прищур — от белого света ламп, а легкая улыбка — попытка заткнуть себе рот.

Трин усмехается снова, как тогда, когда он спросил ее про магазин или мотель… И Дин напрягается точно так же, как тогда, когда он спросил. Может она перестанет так дерзко улыбаться и выставлять Дина идиотом? А то в черепушке начинают провода искрить.

— Тогда я буду пить каждый день.

Окак.

Поворачивается только ради одной озвученной фразы, и тут же возвращает взгляд к остановке впереди. Разговаривает, значит можно достучаться сквозь толщу воды, но у него уже оголенные, напряженные провода вместо нервных окончаний. Опасное соединение.

Да, дерзит уже не только зубами, но ничего, он имел дело с молодым Сэмом и его детским садом в голове. Он привык ругаться с людьми, которых готов задушить объятиями. Неизбежный ритуал раз в месяц. По ощущениям — он ругается с Трин с первой встречи. Может, пора договориться?

— Тогда я вынужден прятать от тебя мини-бар, — вежливо вручает последнюю шутку…

— Ты в своем уме, Дин? — Трин останавливается, машина останавливается следом, сердце… Ее руки вопросительно разведены в стороны. — Что ты делаешь? — еще сильнее их разводит, напрягая мышцы, и ищет ответы в его глазах, которые, мягко говоря, удивлены. Грубо говоря, он статуя из вулканической пыли.

Он бы тоже поискал человека с камерой, который вот-вот сам должен выскочить из кустов с криками «Розыгрыш! Розыгрыш!».

— Во что это превратилось? — ей надо перестать задавать вопросы, потому что для размышления над каждым ему потребуется ночь. — Тебе не хватает Сэма, поэтому ты делаешь из меня второго младшего брата? Запасного? — знала бы она, насколько это неправда. — Надо за кем-то следить; говорить, что можно, что нельзя, потому что, — поднимает в защиту руки, сдаваясь, — прости, если я не права, — оправдывается, — это твой смысл жизни, но Дин, во-первых, — стягивает с себя остатки ядовитой кожи, — забери свой пиджак, — перед тем как аккуратно передать его в открытое окно, отдергивает себя и сует руку в карман, — твой, потому что здесь моя фотография.

Аргумент спорный, но подождите.

Достает выпрямленную, помятую, но прежде сложенную вчетверо ту самую фотографию, которая пропала из гостиной. На фото Тринити моложе, чем сейчас, и с волосами длиннее, чем сейчас. В загадочной опустевшей рамке виноват Дин Винчестер, который забыл про фото подозреваемой после первого и последнего визита в ее квартиру.

Поворачивает фото белой стороной к себе.

— «Карате-девчонка, парень (знаки вопросов), запуганная одиночка, волосы состригла, Тринити (знаки вопросов), узнать больше»… — читает заметки на обратной стороне фотографии, как будто Дин сам не знает, что писал своей рукой и где ставил знаки вопросов. Не знает. Забыл.

Вежливо возвращает пиджак в открытое окно, потому что он точно принадлежит ему. Молния рассекает небо без акустического сопровождения. Свет падает на их бледные лица.

После двенадцати — волшебные вещи испаряются с ее тела.

— А во-вторых, мы запутались, пока разбирались с вампирами, — произносит слово «вампиры» и сама же не сдерживает улыбку сумасшедшего, хотя более неправильнее звучит «мы». — Вампиры… — позволяет себе осознать, что вспоминает реальные события, а не сюжет «Сумерек». — Вы — спасаете людей, — двумя руками демонстративно указывает на водителя, — Я-я-я пытаюсь закончить третий курс, — поднимает руки по прямой траектории наверх, к себе. — У меня есть свой, может и небольшой, но смысл в Стэнфорде. Давай забудем…

Нет, не забудем.

Из Импалы, а точнее с переднего сидения скоро повалит черный дым. Сколько он молчал, наблюдая за детским утренником? С учетом того, что он уже садился за руль с матерными словами на кончике языка? Педаль газа в пол, мотор рычит рядом с ней, как разъяренный бульдог: машина делает рывок направо, чтобы сделать крутой поворот налево и перекрыть дорогу Тринити.

Конечно, она может обойти с любой стороны, но Импала, стоящая поперек дороги, и Дин Винчестер, нарочно громко хлопающий дверью — заставляют стоять смирно и дышать. Пахнет сердечным приступом. Как пахнет сердечный приступ? Железом и поджелудочным соком.

Ему в спину, а Трин в лицо светит тот самый свет в конце туннеля. Не успевает Дин сделать к ней шаг, как оборачивается назад, чтобы зажмурить глаза от мощности фар. Посмотреть на Тринити, посмотреть на автобус… Ее глаза горят похлеще фар в ночи. На Корнелия-стрит давно не разворачивалась киношная трагикомедия.

Дину понятно, куда она рвется. Тринити, автобус, Тринити, автобус…

Оббегать его не пытается. Он же хочет к ней подойти?

Они не в тех отношениях, чтобы касаться друг друга. Ни по дружески, ни в драке, ни в порыве болезненной любви, никак. Перекресток тает на глазах.

И остается нагло, не сдержанно, пожирать друг друга взглядами, чем они и занимаются, когда автобус принимает двух ожидающих с остановки и едет мимо. Слишком медленно. Она запоминает каждую секунду. Объезжает Импалу. А Дин, словно поймал рыбку на удочку (глазами), не отпустил. Жадно наблюдает, как она рвет и мечет изнутри от беспомощности. Сжимает и разжимает кулаки, но ноги неподвижны. Не знает, что на него нашло, но в горле першит незаконченная фраза «после всего, что с нами…», но какие еще с нами?

Трин тоже хочется вплести в свою сложную паутину из оправданий какие-то да, между нами… но тогда ей вообще перехочется уезжать. Молчит. Красные глаза автобуса виднеются в конце улицы. Облака выжимают остатки. Дин видит только ее красные.

И Дин улыбается…

Ну, знаете, как улыбается Дин, за секунду до взрыва?

Шаг, и он хватает ее больно за запястье.

Фотография перышком приземляется в лужу. Корнелия-стрит теперь полна никому не нужных улик.

Да, на руках остались зажившие порезы, которые нежелательно лишний раз тревожить. Из головы вылетают мелкие воспоминания и остаются глобальные. Эта дура так сильно спешила на автобус, что даже бросила рюкзак в машине. Дверь водителя вновь открывается, но усаживает он не себя, а Тринити. Броском, толчком, как хотите, но не вежливо.

Может, она хотела тут же выйти, потому что тело осталось повернутым на улицу, но он захлопывает буквально перед ее носом дверь.

— Хочешь домой? Езжай.

Вообще-то, она отдала ему пиджак медленно и с уважением, без лишней агрессии в руках, а он бросает ключ ей на колени, как кость дворняге.

— Заводи, — поднимает брови, когда кивает в сторону руля. — Бензина хватит как раз на два штата. — интонация пугающе нейтральная. — Терпеть не могу автобусы.

Его предпочтения распространяются на окружающих. В требовательной форме. На самом деле ему не важны ни автобусы, ни Импала: он злится, как маленький ребенок, у которого забирают игрушку. Да забирайте и остальные, и эту, и эту, и отвалите…

Ее брови строятся домиком, пока кожа на лбу морщится в недоумении. Откуда ей знать, что Дин в бешенстве просит ее сделать то, что не хочет? Несколько секунд Тринити общупывает взглядом приборы вокруг. Думает, куда нажимать, чтобы Дин остался доволен.

— Дин, я всю жизнь ездила только на велосипеде, — оправдывается невинным, но уверенным тоном. Страшновато, но намерение не уехало на автобусе. — Если тут тоже две педали…

Как с ней ругаться, если она не умеет? Дину тоже нужно несколько секунд, чтобы осознать, что она не издевается. Ее не воспитывали язвить, ухмыляться и читать между строк, а Дина не приучали к честности. Ни к своей, ни к чужой. Слава Богу, он знает ее непонимающие глаза достаточно, чтобы закатить свои.

— Господи, — закатывает.

Обходит машину спереди, мимо капота.

— А если это юмор, — кричит в открытое окно, отслеживая траекторию шага. Дверь пассажирского места, очевидно, открывается. Скрипит, хлопает, — то я не понимаю, — договаривает уже тише.

Только капли с волос стукают по кожаным сидениям. Каждый удар напоминает о гнетущей тишине. С Дина течет в меньшей степени, но дождь все равно не охладил его полыхающие мысли.

— Я вроде говорил, что не верну тебя в Стэнфорд, — его низкие тональности вибрируют в ушах.

Они развернуты друг к другу.

— А я не просила тебя везти, — наклоняется ближе, пытаясь со скрипом опуститься до его грубоватого голоса.

Кнопку отключения дерзких ответов пока не видит. Уже и не пьяная, просто новая. Когда она разговаривает с ним по-взрослому, она пугает. Можно подумать, он никогда не знал ее.

— Езжай, если сама доедешь, — упрямо складывает руки на груди, демонстрируя ожидание какой-либо инициативы. Дает передохнуть, перевести дыхание и осмотреться. Дать ей того, чего она так сильно хочет. В извращенной форме, конечно. Заставляет ее скептично коснуться взглядом магнитолы, педалей под ногами, руля. Ключ в руке, но подходящей скважины для него не находит. В машинах ее не возили, развлечение для богатых прошло мимо.

— Так я и думал, — победил ребенка, что ж… поздравим Дина?

Действительно получилось успокоить. От нее, дрожащей в платье, так и веет беспомощностью в большом городе. Слабая, уязвимая, и не чужая. И дело не в отсутствии прав. Стэнфорд или любой другой город, где она захочет начать жить заново — встретит ее зеркалами, в которые она не сможет смотреть.

А в ее голове что угодно, но не возвращение домой. Новый, плотный слой тины в глазах Дину не знаком. Придется изучать. Придется искать способы лгать в лицо и не думать о чувствах Дина. Искать прямо сейчас, пока не начал пытки.

— Каких объяснений ты ждешь от меня? — сдается, позволяет интонации сорваться, Трин сжимает глаза и хочет отвернуться. Повернут к собеседнику только он, готовый разговаривать с профилем. — Да, Трин, я тоже думал, что тебе лучше находиться в любом другом месте, но я облажался. Мне жаль, — подчеркивает «мне жаль», но лучше ему ни за что не извиняться, иначе она простит ему все. Морщится, будто от ненавистной еды, сжимая сильнее глаза. — В Стэнфорде тебя могли караулить вампиры, но, — истерическая, фирменная усмешка, — кто бы мог подумать, они дождались тебя в Денвере. В нашей компании, — небрежно тыкает пальцами в грудь. — Сказать, что я жалею, что взял тебя с собой?

Зачем озвучивать ее личную, новостную, бегущую строку?..

Ее мокрая голова дергается в сторону Дина, чтобы посмотреть в глаза. Ничего нового для себя он не говорит, успел обдумать сожаления в бессонные ночи, но Трин каждое сожаление ударяет в низ живота. Не привыкла. Тошнота.

В глазах читается: «что, хочешь послушать, за что я виню себя?».

Пусть не спрашивает, она ведь ответит искренне, и, не дай Бог, протянет навстречу руки… Он был так добр с ней, что она не сможет не ответить взаимностью.

— Что все, что случилось с тобой, должно было случиться со мной, потому что я знаю, что переживу? — обычные, ничем не примечательные признания вырывают с хрустом ребра не у Дина. Она прекрасно знает, что кроется в этом «все». Шальные пули должны пролетать сквозь него. Оружие должен держать он. Заряженное ружье, которое лежит в багажнике Импалы, стреляет каждый день. Ничья душа не раскалывается на охоте.

У одного души нет, у другого она как испорченная алкоголем печень. Чтоб не болело в боку, надо еще выпить.

А у Трин раскололась: Ричард увидел, а Дин почувствовал своего.

— Что я хочу вернуть время назад и не браться за дело Кайли Морган?

Не браться за дело Тринити Паркер, чтобы не встречаться взглядами, как сейчас. Как сейчас уже не отмотать назад. Эмоции исписаны по всему лицу; затопило с головой. Ему тяжело на нее смотреть, но еще тяжелее будет оборачиваться через плечо и видеть пустые задние сидения. И знаете что? Если с ней все будет в порядке, он придумает причину увидеться, чтобы нечаянно прервать ее попытки жить. И если она увидит его в дверном проеме — она улыбнется.

— И что больше всего я хотел бы гарантировать твою и безопасность твоих друзей? Да, хотел бы, Трин, но теперь я не могу, — ему искренне, до тошнотворного узла в желудке, жаль. Со стороны водителя слышна только стекающая вода… — Прости, я не могу, — твердо, решительно, но нотки соскальзывают с мокрой дороги. — После той заварушки с демонами в Ред-Клауде, Кроули не выходит на связь. А если его нет нигде, значит он есть везде. И я не знаю, что тебя ждет в Стэнфорде, но здесь я смогу тебя защитить.

Не обещает, как обычно, а надеется заразить кого-нибудь еще слепой уверенностью в будущее. Они могут друг друга заразить только больной, излишней, ничем не обоснованной привязанностью. И Тринити может не послушать его, никто не запрещает. Смотрит, вся скрючившись от холода. Кто еще умоляет ее есть, пить, оставаться рядом и не принимать решений? Дин Винчестер, который так никогда не делает.

— Ты не должен, — ломанным, дрожащим шепотом.

— Нет, я обязан, — повышает тон, словно именно в эту секунду он злится по-настоящему. — Быстро надень обратно, — посреди тирады бросает пиджак с пассажирского сидения ей в лицо. Ловит, инстинктивно натягивает, пытаясь попасть дрожащими руками в рукава. — Когда ситуация уляжется, без проблем — первый рейс подальше отсюда, куда захочешь.

Надо бы записать это его заявление, ведь когда ситуация уляжется (если такое в мире Винчестеров бывает), он найдет новую причину. К тому времени, Тринити может стать опасной для общества, а не общество для нее. И подвал Бобби будет не возможностью переночевать, а необходимостью.

Дождь с волос капает все реже. Повторяет за сердцебиением. Крыша над головами утихла. Когда алкоголь вымыло из организма, отложенные физические ощущения ее настигли. И холодно, и хочется жрать, и молчать.

— Ты тут, прием? — машет рукой в ее поле видимости.

— Прием, — ответ обиженного ребенка, которому предлагают шоколадку.

— Отлично, и… — разворачивается в сторону двери, потому что пахнет окончанием очередных разборок, — что там с Ричардом? — вспоминает вполоборота.

Ловит с поличным, но Тринити слишком закаленная, чтобы застыть с распахнутыми глазами в очередной раз. Шумно вздыхает на всю машину, изнуренно опуская плечи.

— Давай завтра?

Надо хотя бы одну бессонную ночь, чтобы придумать правдоподобную ложь, содержащую тону увесистых фраз «к сожалению, ему жаль, он не смог, не получилось». А увесистые они за счет воды. И капельку правды, для уверенности монолога.

— Конечно, — почему ему не согласиться, тем более, когда у них на руках точно есть энциклопедия душ. Если бы Ричард был чересчур важным, Тринити бы уже, задыхаясь, сказала.

Так ведь? Так?

Дин со скрипом открывает дверь. Мокрое сидение под ним начинает хрустеть.

— Дин.

Останавливает неаккуратным, взволнованным произношением его имени. Они оба должны вспомнить, но никто из них не вспомнит. Ей бы не стоило тревожить Дина по пустякам и сеять новые вопросы, тем более в молчании. Но всегда «но», потому что ложь рисует второй круг. Ей жаль.

Ей хочется извиниться заранее, и вместо этого она зовет по имени. Если вы думаете, что его имя ее голосом не укалывает сердце — вы ошибаетесь. Одна нога на асфальте, другая в машине, пока глаза в ожидании.

Он думает: «Что же она хочет сказать?»

Она думает о том же.

Аккуратность их второе имя. Они продолжают его отстаивать, чтобы не подскользнуться.

Вопрос на языке так и не родился, даже хуже: при виде его внимательных глаз снова, мысли заставляют Трин улыбнуться. Бог есть, она держится. Плавающие от неловкости губы только поднимают Дину настроение. Выход найден.

Берет ключ от машины в руку.

— Как закрыть машину? — уставшая усмешка настигает обоих. Дин одним ловким движением выхватывает ключ, давая понять, что можно выйти на улицу и передать роль водителя обратно, законному владельцу.

Как будто Трин была водителем, а не гостем в музее 1967 года.

Как будто у Трин есть еще какая-то роль в номере охотников, кроме гостя в музее… Изучила приборы, да. Знакома с экскурсоводами — да. Становится живым, самым интригующим экспонатом — да. Как бы то ни было — мотель, все еще музей.

Еще предстоит изучить, зачем они сыпят соль на пороге и на подоконниках.

Зачем рисуют странные символы на паркете и портят имущество? Они собираются заплатить хозяину? Хахаха…

Зачем берут один из четырех деревянных стульев и ставят посередине черного круга?

Почему несколько раз произносят между собой слово «перекресток», как будто тем для разговор больше нет? У каждого свой фетиш? У кого-то — красивые ноги, а у Винчестеров — земельные перекрестки? Отрывок про «копать» усилил недоумение.

Ей приказали остаться, а не задавать детские вопросы на уроке в школе. Приходится спокойно доедать чизбургер из «Ларго» и делать вид, что одинокий стул на ковре ее не смущает, и что под ковром никто не рисовал никакие черные круги…

Соль не позволяет человеку выйти? Иначе зачем им обсыпать порог, перед тем как закрыть дверь с другой стороны? Конечно, потому что никто никому не доверяет до конца. В любом случае, спасибо Дину за оставленный чизбургер. Трин, оставшаяся одна, наконец-то надела свежую футболку и джинсы. Сухая одежда ощущается, как тяжелое, теплое одеяло. Шизофрения медленно, но верно настигает и недоохотницу, потому что жужжание старого холодильника, настенные часы и вкус дешевой еды успокаивают. А сухая футболка так вообще, экстаз…

Она же боялась, что захочет остаться, как только согреется и поест под контролем Дина. Уже можно не бояться, а смиренно доедать.

На время Трин не смотрит, но в каждом окне белый дневной свет заполняет гостиную. Кажется, что новый день лучше предыдущего. Входная открывается нараспашку, сметая на пути соль и врезаясь в стену. Первым к гостиную залетает Сэм Винчестер.

Ну, может, предыдущий и был лучше.

— В комнату. Быстро.

В проеме виднеется Дин, держащий за шею какого-то беднягу с пакетом на голове. Это законно?

Обращаются с Тринити как с ребенком, которого пришли наказывать после родительского собрания! А Трин и не думала сопротивляться Винчестерам в мелочах. Раз Сэм не снимает любимую, темно-синюю куртку, не разувается, оставляя грязные отпечатки подошвы, значит стоит слушаться очень быстро.

Если бы она не подскочила со стула и не побежала бы добровольно в единственную комнату в номере — одного толчка сильной рукой бы хватило, чтобы приземлиться за порог спальни.

Удачно доев бургер за секунду до, она бежит в комнату слева. Почему стуки ботинков не прекращаются?

Тринити оборачивается, чтобы напоследок увидеть лицо Сэма. Вот бы научиться смотреть на него без презрения, но вот опять: смотрит неподвижно, с сжатой челюстью, позволяя только зрачкам следить за его перемещением. Но вот опять: ему неинтересна реакция девчонки. Неинтересно, ненавидит ли она его сильнее. Или, может (интересно), меньше? Как угодно, он удерживает леденящий зрительный контакт несколько секунд, прежде чем прервать его дверью.

Пусть хоть рычит от беспомощности.

Дверь закрывается, чуть не задев кончик носа.

Его интерес заметно, заметно понижен. Игрой в извинения не пахнет. Нейтральными отношениями не назовешь. Холодок закрытой двери начинает поглаживать кости только сейчас. Ублюдку неинтересно, будет она рядом или вернется в Стэнфорд, потому что набрался уверенности до краев.

Какого хера?

То, что происходит в гостиной, несомненно напрягает: крики, маты, расплескивание воды, шипение, незнакомые рыки, скулеж деревянного стула…

Думает: кого-то пытают, но что за книга виднеется в сумке?..

Комната с двумя кроватями для Винчестеров, соответственно вещи отдыхали в этой комнате. Сумка Дина на кровати. Сумка Сэма лежит на полу у подоконника. Сейчас узнаем, откуда столько наглости хлопать дверьми…

«Души». Обнадеживает. Старинный, зеленоватый переплет. Даже лишний раз касаться не хотелось, чтобы книжка не посыпалась сквозь пальцы. Сзади, через закрытую дверь три голоса перебивают друг друга, значит времени у Тринити предостаточно. Даже сердце не тарабанит.

Только если от азарта узнать что-то новое, в дополнение к Ричарду.

Но что делать с огромным количеством страниц? Некоторые слиплись по две. Затвердевшие, будто пережили и пожар и наводнение в один день. Начало затянутое, как и у любой другой книжки.

«О природе души человеческой написано немало, но ни один трактат не способен исчерпывающе описать эту субстанцию, ибо душа, как известно, не поддается измерению, классификации или иному научному осмыслению»

Скукотища, потому что определение души не поможет в их ситуации. Надо точечно в цель. Суть проблемы. Душа, застрявшая в Аду. Часто ли души застревают в Аду, чтобы посвятить проблеме главу в книге? Если уж верить в Бога, то тогда души только и могут находиться в трех измерениях, и если здесь нет главы про Ад, то что это за бесполезная книжка такая?

И почему Ричард не предложил ее в подарок?

Блять, сердце начинает разгонять адреналин.

Глава про Ад все же есть на 381-й странице, но после пролистывания 380-й страницы — следующие три цифры внизу страницы — 394. Нет, перед глазами не мутит. Хотя несколько раз Трин пролистала туда-сюда, чтобы убедиться в своей разумности. Ну, и кусочки оторванных страниц посередине успокаивали: Трин не бредит. Не похмелье. Нужные страницы вырваны аккуратно, хирургически. Еще бы записку оставил со своей подписью…

За дверью орут: Кроули, Кроули, Кроули…

А в ее ушах — раздражающий писк другого имени.

Страницы про Ад вырваны, и почему ей обязательно надо обернуться в сторону закрытой двери?..

Аж рот приоткрывается.

Читал. Знает. Нестрашно оставлять таракана в комнате, потому что ничего не найдет. Если что, то «это было первоначальное состояние книги». Загадочная уверенность Сэма выбешивает за секунду.

Полезная информация все-таки сыпется сквозь пальцы.

Думает: сукин сын.