Часть 17.2. Разговор по душам (2/2)
Сценариев рождается много, но какой истинный?
Пока не зайдешь внутрь и не напишешь его — не узнаешь.
Они снова выстраиваются в линейку, но уже по вертикали. Можно подумать, Сэм волнуется меньше всех и поэтому идет первым, но на самом деле его роль подразумевала уверенность. Сегодня у него универсальный пропуск на все случаи жизни. Мало ли что. Дин отвык волноваться. Любая роль, любые ботинки не по размеру — он готов пройтись в них километры, если знает цель. Походка как обычно развязная, и… Тринити.
Уже переиграла свое волнение, и теперь выглядит слишком серьезно. Не пошло и не улыбчиво, нет. Только из одной крайности в другую, а без холодного расчета во взгляде она не может жить. Можно заставить ее разгуливать в розовом купальнике, но она все равно сглотнет стыд и поставит анализ обстановки в приоритет, как сейчас. Холод добрался до костей. Она заморожена. Настоящую ее трудно разглядеть, а кому вообще надо присматриваться к стриптизерше? Если только ради фигуры, но с фигурой проблем нет. Осталось — перестать прятать. В пиджак она больше не закутывается: неприличная длина платья не мешает Тринити делать уверенные шаги. Вопрос: какая температура клуба внутри? Лишь бы лед на коже не потрескался в неподходящий момент.
Один громила с одной стороны широких дверей, второй с другой.
Вокруг перебивающие друг друга голоса и сигаретный дым. Музыка за порогом громкая и многообещающая, но концентрация на спине Сэма выключает слуховые рецепторы.
— Агент Уилсон. ФБР, — прилетает издалека приветствие от выглаженного костюма. Охранники напрягаются. Через две секунды — уже и удостоверение перед их носом.
Каждая мышца надута насосом. Каждый сантиментр кожи в неисчислимых татуировках. Футболка по размеру — лопается по швам на накаченном теле. Лысая голова или лоб — вечно нахмуренные, в морщинах, особенно сейчас.
Один из охранников, весь из себя крутой и высокий — наклоняется и щурится, чтобы прочитать имя на удостоверении, которое Сэм снисходительно держит. Ждет уже две секунды. Смотрит с высока в глаза охранника, как на грязную крысу; его, агента Уилсона, вызывали посреди ночи в логово шлюх, как он может улыбаться?
— Что-то случилось? — звук бульдозера сквозь сжатые зубы. Смотрит исподлобья, вызывая еще одну лишнюю волну кожи на макушке. Документ звонко схлопывается и улетает во внутренний карман.
— Надеюсь, что нет, Брюс, — Сэм успевает подметить его бейджик, хлопает болвана по плечу и заходит внутрь (наклоняясь) — в темноту.
Двери открываются и закрываются.
На заразительной, театральной и похуистической волне вышагивает вперед Тринити.
Можно стать кем угодно — ее не знают. Можно стесняться, можно улыбаться каждому, можно вскинуть брови и оголить одну ногу, варианты бесконечны, но она выбирает леденящую уверенность. Сама выбрала или…
— У меня встреча с Рики.
Бицепс охранника в два раза шире, чем она.
Трин утверждает так, словно является бизнес-партнером Рики. Взгляды ее сканируют.
— Имя.
— Чарли.
Отработанная ложь начинает действовать.
За спинами слышится стук каблуков и… матерные слова. Дин с Тринити синхронно оборачиваются, чтобы увидеть двух полуголых девушек в розовых бикини. Осенью? Перед дождем? Они что, не чувствуют холода?
Вряд ли эти девушки вообще хоть что-то чувствуют.
У одной из них в руках прозрачная коробка. Внутри блестки. Но и снаружи — тоже. Половина содержимого рассыпана теперь на асфальте, вместо красной дорожки для гостей. Некоторые, самые легкие блестяшки еще порхают в воздухе и только снежинками долетают до земли, как будто кто-то взорвал хлопушку…
Споткнулась или толкнули ее — непонятно, но она, с полупустой коробкой, в розовом парике, яростно выдыхает и цокает каблуками мимо них. Мимо Тринити, которую бы задела плечом, если бы Дин не схватил ее предплечье и не притянул к себе. Как собаку за поводок, чтоб под колеса не попала.
Это спасение всего лишь на секунду. Трин отпружинивает обратно, чтобы соблюдать личное пространство, но Дин все еще держит.
Охранник, проверивший информацию по рации, опускает взгляд к сложенным на груди рукам. Точнее к одной руке, на которой вот-вот лопнет ремешок наручных часов. Явно ролекс. Время встречи сходится.
— Стол номер три, — кивает в сторону дверей за собой. Глаза уже без интереса сканируют затемненную парковку.
Пальцы разжимают предплечье и позволяют Тринити исчезнуть.
Они должны зайти вместе, но Дин впустую потратил несколько секунд.
Один запоздалый шаг, и в его грудь врезается бетонная ладонь. Недоуменно поднимает голову к все тому же лысому Брюсу.
— Я менеджер Чарли, — как бы усмехается наглому препятствию, но не спешит распускать руки. Если бы не работа, он бы врезал каждому и ринулся бежать к машине. — Я пойду, а то она плохо ориентируется в простран…
— Документы, менеджер Чарли, — обрывает вынуждено повышенным тоном, хотя низкий голос не в своей тональности начинал хрипеть. Злость? Нет, эти охранники не злились. Если им суждено испытывать эмоции, то только полное безразличие или легкий рабочий интерес.
Сейчас легкий рабочий интерес сопровождается тяжелым зрительным контактом. Дин играет свою любимую роль «непринужденный, наивный весельчак», чтобы не накалять.
— Это типа комплимент? — хмурится, улыбается, пожимает плечами и крутит пальцем вокруг своего очевидно совершеннолетнего лица.
— Это типа давай документы или проваливай.
А, дело не в проверке возраста… Активные губы застывают в улыбке, пока взгляд прыгает с одного охранника на другого и ищет выход. Зацепку. Момент, после которого можно быком ворваться в клуб и раствориться в толпе… Ай, черт, он же заделался менеджером, чтобы иметь возможность присутствовать на встрече и присматривать за Трин, а если он забежит крысой, то вряд ли Рики-Ричард оценит. Рации в грудных карманах намекают на связь как минимум с персоналом, а как максимум с директором.
С угасающей улыбкой, но все еще уверенными движениями хлопает ладонями по куртке и по задним карманам джинс. Застывает, делает ртом «О!» и достает нечто завалявшееся с прошлой охоты. Что за ламинированная карточка в кармане он не догадывался, да и не мог разглядывать при остальных.
Поднимает в воздух, возвращая гордую улыбку (он понятия не имел, какой документ достал).
— Томас Кларк, основы безопасности жизнедеятельности… Препод?
Губы застывают вновь. Он совсем забыл, что надевал эти джинсы, когда устраивался в школу пару месяц назад, чтобы выловить полтергейста. Работу-то он выполнил, но поддельные документы Томаса Кларка не выложил.
— Это… — качает головой, подбирая оправдание происходящему, — внеурочная деятельность.
Неубедительно, продолжительно кивает самому себе.
— А Чарли, видимо, ученица, — язвит.
— Боже, нет, — не удерживает нервный смешок, смеется при виде невозмутимых кирпичей вместо голов, — студентка.
Их уже ничего не рассмешит в этой жизни, кроме избитого, оправдывающегося подонка под подошвой. Дин понимает и не испытывает удачу… Поглядывает то одного, молчаливого, то на второго, который с бейджиком Брюс.
Ему одобрительно (с противным скрипом) кивают в сторону дверей. Пропуск. Не тратит времени и буквально ныряет в новую, неизведанную темноту.
Проходит сразу через рамку металлоискателя, но оружие они оставили в машине.
Синий и розовый цвета оживают на глазах. Мерцающий свет в калейдоскопе слепит его вживую. Прищуривает глаз, как будто это поможет убавить громкость музыки, доносящуюся издалека. Температура подскочила на несколько градусов вверх. Стягивает на ходу куртку, привыкает к полумраку. Вроде, шагает по коридору и пробирается сквозь мокрые тела. Еще не так густо. Там, впереди, на танцполе — вообще не видно горизонта.
В широком коридоре есть гардеробная. На стойку облокачиваются девушки. Он не будет сдавать куртку.
Проходит мимо дверей в туалеты. Столпотворение.
Перед ним открывается самый роскошный клуб, в который ему доводилось зайти. Неоновая барная стойка. Бармены в строгих, черных рубашках и с дымящимися коктейлями. Чуть дальше — подиум и шесты, вокруг которых крутились загорелые ноги. За подиумом — светящаяся ненавязчивым голубым лестница на второй этаж. Кожаные диваны и столики располагались на двух уровнях.
И как теперь работать, а не сидеть за барной стойкой?
— Вход точно бесплатный? — спрашивает заворожено у Сэма, который уже успел обойти второй этаж, окинуть недоверчивым взглядом грязных животных, и спуститься к началу, к отправной точке.
Сэм осматривает владения Ричарда без болезненного энтузиазма. Приподнимает брови. Его глаза отражают неоновые блики, но не улавливают их смысла. Губы размыкаются после трехсекундной задержки — ровно столько, сколько нужно процессору для обработки запроса:
— Да, но бутылка виски около восьмидесяти долларов. Посуди сам, — его голос звучит как аудиогид в музее, даже пытающийся перекричать музыку. Дин с отвращением поворачивает к Сэму голову. — Пойду еще осмотрюсь.
Не обращая внимание ни на одно препятствие в виде живого человека, он просачивается сквозь них. Не старается даже. Пританцовывающие тела инстинктивно расступаются перед ним, как будто им по блютузу передаются угрозы…
Вспышка, он есть. Вспышка, его нет. Сущий кошмар для кого-то, кто боится получить нож в спину от Сэма Винчестера. Ну, если здесь есть такие.
Путь к столику номер три лежит через танцпол. От коридора и по кривой диагонали, в центр. Дин проталкивается через толпу людей. На удивление — все красиво одетые и вкусно пахнущие. Хотя, какое тут удивление… Две короткие ступеньки на возвышение, и Дин оказывается в вип зоне с самыми мягкими диванами и с лучшей точкой обзора. На самом деле, он нашел не номер три на стеклянном, журнальном столике, а Тринити, стоящую на возвышении и смотрящую вдаль. А есть разница?
Подходит и встает рядом.
Ему не передать словами, но он, как мальчишка, весел. Красивые девчонки, элитное место, возможность отдохнуть (хотя бы минут десять?)… Сэм его не поймет. Ну, может только около шеста? Робот-роботом, но мужские инстинкты должны срабатывать. А Тринити? Косится незаметно на нее, покачивая в такт головой. Вот кто настоящий, непризнанный робот — двумя льдинами продолжает сверлить стены. Ее лед не растаял. Напряжена. Стоит, как на гвоздях. Вместо позвоночника — прямая палка, губы сжаты, взгляды анализирующие, пиджак — велик.
И вот если Дина не поймут, то Тринити точно никто не поймет.
Как ей объяснить, почему перед глазами не «Ларго», а бар «У Уилли»?
Единственные два раза, когда ее глушила музыка и слепил диско-шар — были два раза в баре, в Стэнфорде. Первый раз в компании парня и ненавидящей ее девчонки. Теперь нет ни парня, ни той девчонки, как будто Стэнфорд случился в прошлой жизни. И второй раз в том баре… Второй раз…
Вспышка — его нет, вспышка — его нет… Взгляд панически высматривает знакомое лицо в толпе, чтобы дать себе сигнал бежать. Ребячество. Она же с Дином, к чему паника? Руки, слава Богу закрытые длинными рукавами, начинают трястись. На нее рассчитывают, а у нее акварель перед глазами.
Сука, как не вовремя. Сжимает пальцы в кулак, разжимает, сжимает. Даже не хочет поднимать руку, чтобы посмотреть. Что толку смотреть? Как ее шандарахает слабыми разрядами тока? Когда она пытается вздохнуть, дыхание прерывается больными ударами сердца в горле.
Столько людей погибло из-за нее. Она пришла сюда, чтобы помочь Дину? Сэму? Искупить вину? Смешно.
— Боже, — получается выдохнуть у нее.
Взгляд Дина тем временем замыкается на втором шесте. На нем уже крутится мускулистый мужчина в латексных трусах.
— Да ладно, кому-то нравится… — пытается оправдать происходящее на подиуме Дин перед молодой, еще не совращенной девочке.
Он понятия не имеет, что ее глаза давно не реагируют на впечатлительную обстановку. Если ей прямо сейчас посветить фонариком в глазницы и проверить реакцию — реакции не будет. Только пустой, обезжизненный взгляд. И если она прямо сейчас не подышит воздухом — она рухнет в лучшем случае на журнальный столик, а в худшем — в толпу танцующих тел. Они, скорее всего, понесут ее по рукам, по традиции клубов…
— Я в туалет, — роняет в оправдание Дину и спускается в толпу. Растворяется, как капля в океане.
Ее бросает из стороны в сторону, как теннисный мяч. Среди людей дышать становится еще тяжелее. Тем более, когда перед глазами то темно, то светло. То вспышка, то темно. То вспышка, его нет, то вспышка, вспышка, вспышка… Помнится, в прошлый раз он за ней гнался с ножом в руке. Тогда причины убивать не было, только если от скуки, а теперь… Они друг друга знают достаточно. Теперь у него поднакопилось причин, чтобы схватить ее за горло в толпе. Никто и внимание не обратит. Руки на талии, на плечах, на шее — у каждого свои способы проявления любви. Но, о, он бы наверняка так сделал, чтобы спросить: «В первый раз ты была полезна, а сейчас?»
Действительно… Сэм пришел сюда, чтобы помочь команде найти свою душу? Узнать больше? Или убить Ричарда, как только узнает, что тот действительно разбирается в душах? Убить Тринити, как только она начнет копать глубже? Какая Тринити разница, если она сама убирает тех, кто ей не нравится?
Головой наклоняется вперед. Постоянно сглатывает сердечный приступ и дышит носом.
Она несется к женскому туалету, но дверь облеплена платьями. Очередь. Разворачивается на сто восемьдесят и шагает к мужскому, не задумываясь. Тошнить, запереться в кабинке, плакать, или просто умыться — она пока не знает. Не решила. Кладет ладонь (закрытую рукавом) на дверь и толкает, заваливаясь вперед.
Еще чуть-чуть и в грудь.
Она бежала от тени того, который вовсе за ней и не гнался.
А который только что помыл руки и теперь планировал открыть дверь, но дверь дерзко открывается без его участия. Телепатически, видимо. И вот, как не беги, а по инерции притягивает не туда. В мужской туалет.
Удивляется и забывает сделать вздох Тринити, а вообще должен Сэм. Это же его территория.
И вообще они могут сделать вид, что не знают друг друга. Почему? Они оба не похожи на себя и оба находятся в чуждой им обстановке. Выглаженный костюм фбровца, короткое красное платье… Да что уж там: ресницы накрашены, а у него с собой ни ножа, ни пистолета. Что им, начать танцевать? Кто они такие? Какие варианты ответов?
Дамочка, вы ошиблись дверью?
Какого черта ты, конкретно, здесь делаешь?
Напрашиваешься, потому что жить надоело?
Секунды озадаченных взглядов не помогают.
— И это я тебя терроризирую?
И как он умудряется генерировать юмористические колкости, которые Трин даже предположить не может. Голос низкий, брови приподняты.
Она все еще неестественно уверена в себе. Держит себя на ногах силой мысли. Все еще больная. Все еще на качелях, вместо твердой земли. Даже если картина плавает перед глазами, то высокий костюм и укалывающую интонацию она узнает. Внешне по Трин ничего не заметно. Роль чужой девчонки ее успокаивает, дает немного отдышаться…
И страха при виде черного пятна на фоне белого нет. Только зудящее раздражение в горле, когда в радиус двух метров попадает его лицо. Если так близко, значит есть риск услышать неудобную шутку. Не сдержать эмоцию. Не получить время, чтобы ускользнуть. Что угодно, но сейчас она его не боится. Только снова втягивает живот, чтобы не вскручивало. Почему вообще вскручивает? Даже не испытывает негативных эмоций по отношению к нему и поэтому — ненавидит его.
Его вид встряхивает Трин на секунду, но в следующую — она уже устало и недовольно смотрит на него, словно он сам виноват, что зашел в мужской туалет.
Фыркает и приходит мимо, выгибая плечо, чтобы не задеть.
— Сейчас пойду жаловаться Дину, что ты пристаешь, — не отпускает язвительными фразами, хотя продолжает стоять передом к двери. Почему бы голосом не задушить, пока туалет пуст? Кристально белый, чистый, с рядом соединенных раковин. Трин не может поверить, что функция «свести с ума» у него выкручена на максимум. Достанет даже мертвого.
Подходит к раковине по центру и поворачивает к нему голову с изумленно приоткрытым ртом. Конечно, он же так и не припомнил ей. Трин сдалась, сломалась, и рассказала правду тому, кому не стоило. Вообще — Дин чуть ли не сам ее вскрыл нужными отвертками, тот еще мастер. А Сэм? У Сэма один скальпель из арсенала.
И если присмотреться, он ловко крутит им между пальцев. Не говорит: «не дергайся, чтобы все кончилось быстрее».
Трин бы отреагировала быстрее, если бы не отвлеклась на его внешний вид. Ее глючит, веки подрагивают. Не обратила внимания у Бобби, ни по дороге в Чикаго. Убеждает себя, что черный костюм будет смотреться хорошо на ком угодно.
— Что? — поворачивается к ней в якобы замешательстве, но издевается. — Не такие правила?
— Боже мой, да не жаловалась я Дину, — не выдерживает и бьет дрожащими ладонями (уже непонятно от какой эмоции) по раковине. У нее нет времени анализировать и подбирать правильные ответы. Почему бы ему просто не заткнуться?
Облокачивается на раковину и поворачивается немного в сторону, чтобы не упускать хитмана из поля зрения. Взгляд упирается вниз, не устанавливает контакт.
Когда это Тринити жаловалась, что Сэм пристает? Никогда, Дин умеет понимать молчание.
— Да, наверное поэтому он обвиняет меня во всем, что я сделал, — шагает прогулочным шагом вглубь просторного туалета, — и не сделал с тобой.
Ее незаинтересованный взгляд вдруг резко, бешено переключается на отражение в длинном, от стены до стены, зеркале. В туалет заходят, исчезают в кабинке и игнорируют девушку. Но в чикагском клубе она не чувствует себя безопасно, несмотря на то, что людей в десять раз больше, чем в доме Бобби. Так почему она чувствует себя голой и почти мертвой именно здесь? Иронично. Он бы не стал никого выносить по одному, потому что именно здесь, в гуще людей, нет смысла организовывать мышеловки. Дубль два.
Так что он с ней сделал?
Список будет коротким, на удивление: заголовок Сэм, а вместо пунктов стертый в ноль грифель и перечеркнутый миллион раз белый, порванный, мокрый лист. А вот список с тем, что он не сделал? Они смотрят друг на друга в отражении. На удивление, бумаги не хватит перечислить.
На удивление, Тринити не поддается. Включает кран и добавляет к басам, бьющим по стенам, звук шумящей воды.
— Видимо, он очень проницательный, — бубнит себе под нос, пока намывает руки и игнорирует зеркало. Ледяная вода пускает очередной разряд электричества по костям. Ощущается, как жидкий азот. Терпимо. Повязки на руках намокают. Царапины шипят. Ладоням больно тереться друг об друга, будто кожу сдирают до мяса. Холодно, но холод должен притупить боль.
Затылок обдает горячее дыхание.
— Видимо, он умирает от ревности, — поправляет догадку Тринити, когда подходит вплотную, чтобы включить кран в другую сторону. Огонь чувствует везде. Хотелось бы сказать, что в основном на руках, но в основном — в зрительном контакте в отражении (его голова в стороне, подвисала над ней). Потом уже на спине. Потом на затылке. Потом — теплая вода на коже ощущается как иголки, после холодной. — Холодной водой не остановишь тремор.
Разнес ее теории в пух и прах за минуту. А разве могло быть по-другому?
Он стоит вплотную без оружия и не желает зла. Но ладно, кого она обманывает?
Кого она обманывает, когда задает вопросы по поводу ноющего живота? Особенно сейчас?
Он хочет довести ее до состояния «да сделай уже что-нибудь», тем самым, доказывая во второй раз.
Лезть под платье нет смысла. Он уже знает. Достаточно посмотреть в глаза, теперь уже при трех, болезненно ярких лампах. Глаза такие же черные, хотя зрачки должны сужаться на свету, м? Или его сущность отражается в ее? Или это уже просто… ее? Он мог бы предъявить что угодно, но ему невыносимо скучно раскидываться козырями в момент, когда у нее нет карт.
Ему скучно все то, что он знает, а ее он выучил на 99%.
Оставшийся процент в сбегающих от него глазах. Он не знает точное время, когда оголенный, искрящийся провод превратится в обугленную проволоку, но готов поставить на нынешнюю жизнь. Пока он, Сэм Винчестер, без души.
Хочется хоть какую-нибудь крайность, понимаете? Раз стоит вплотную, с протянутой рукой слева от нее, то пусть зайдет дальше. Пусть докрутит эмоцию до конца, а не оставляет Трин в следах от касаний, которые не случились. Плечи, затылок покалывают, как будто он там был. Но это всего лишь банальное желание. Забегание вперед, а впереди — он продолжает молчать и переигрывать. Разнес в пух и прах за две минуты… Он исполняет пожелание брата самым извращенным способом.
Случайно сводя с ума Тринити.
Скучно даже заталкивать ее в туалетную кабинку, потому что обвинят в изнасиловании его, а не Тринити в том, что она умоляла.
Ну уж нет.
Пусть чувствует вину, с которой не может поделиться. И никаких объяснений от Сэма она тоже не получит. Невыносимая пытка.
Взгляды тянут время и тянут живот.
И самое страшное — иногда, на миллисекунду, он слишком похож на настоящего человека, а не на глюк.
Она совсем забыла, что он разговаривал, перед тем как подойти и ничего не сделать. Обвинил Дина в ревности. Но когда вспоминает и ловит эту мысль в сачок, понимает — он издевается над их дружескими отношениями. Сам попадается, ведь какой мотив издевательств у Сэма? Руки маринуются в бегущей, теплой воде, но теперь — кружится голова. Ничего не делая, он делает чересчур. Руку от крана и от ее тела убирает к себе, словно ему, блять, ничего не надо. Ничего не интересует. Играет роль и ждет, когда она сама спросит? Страха нет. Ее злит его язык, который она не может выучить.
Изучить. Чтобы понимать его без слов. И вообще не разговаривать.
Сглатывает головокружение и стискивает челюсть. Руки действительно успокаиваются в теплой воде, он прав. Он не получит спасибо. Он не ждет ничего, кроме обвинений. Трин разворачивается к нему передом, как мерзкий, обиженный котенок.
— Да, Сэм, видимо это ревность, — перенимает его саркастичную и театральную интонацию, с которой всегда выражалась другая суть предложения. Акцент делается на его имени (проглатывает иголку), а соответственно, в ревности уличен и он сам. Как тут не рассмеяться? Так, как он умеет? С обнаженными зубами хищника? С руками в карманах? С головой, повернутой вниз, в сторону? С челкой, падающей на виски?
Красиво?
Ее уверенность постоянно шатается и пытается удержаться на ногах. Сейчас вся ее надежда на руки, поддающиеся контролю и удерживающие ее за раковину. Поясница так же упирается в мрамор. Он не прилагает никаких усилий, кроме пристального, механического взгляда.
— И к кому мне тебя ревновать? — стоит так близко, что излучающаяся от него радиация разъедает. Одежда дымится. Руки из карманов брюк не вытаскивает, как будто отчитывает школьницу. — К старому Сэму, которого ты не знаешь, но так отчаянно пытаешься вернуть?
Посреди предложения она нервно усмехается, отворачиваясь, но быстро возвращает голову вперед. Была готова услышать «к Дину» по традиции, но новый вариант лепит неожиданную пощечину. Постоянно приходится вспоминать, что живой и двигающийся, как человек, Сэм — просто голограмма, а сейчас — он напоминает сам.
Из туалета выходят. По ушам бьет женский визг. Внутрь заваливается пьяная парочка и исчезает в туалетной кабинке, отнимая лишь секунды внимания Тринити. Как передышка. Как повод отвести взгляд, но Сэм не оборачивается и не отвлекается. Наблюдает, как пойманный жук мечется в банке. Следит за каждым прерванным вздохом, скрывающимся под пиджаком; за каждым взглядом в сторону, который она прикрывает челкой. Подметил, дернул уголком рта и молчит.
— Думаешь, я хочу помочь тебе? — отвечает, будто бы только что пробежала марафон. На самом деле наоборот — готовится и копает копытом землю.
— Не-а, думаю ты просто хочешь меня, — мотает головой с улыбкой наоборот, реагируя за секунду на ее мучительно долгие раздумья. Что, сука? — Думаю, у тебя более извращенный мотив, но, — из кабинки доносится хихиканье. Трин продолжает стрелять в нее взглядом, за спину Сэма, словно еле стоящие на ногах пьяницы смогут помочь, — конечная цель воскресить человека, который по твоему мнению — истинная версия, — и не только по ее мнению, но с Дином у него будет отдельный разговор. Если удар лопатой по голове можно будет назвать разговором.
Тринити, как обычно, просто надоедливое насекомое, которое шуршит в его доме. Опасности не представляет.
Но на случай, если полезет грызть его вещи…
— Только проблема в том, что будь я обычный Сэм, — голос специально опускается до низов, чтобы Тринити не распыляла внимание на других. Ей приходится застыть с прямым взглядом в сторону и напрячь слух, — я бы тебе так не понравился.
Трин на всякий случай усмехается как он, обнажая зубы. От неестественной улыбки сводит скулы. От вранья — от ее души отрывается кусок, она чувствует острую боль. Позже подумает над смыслом сказанного, когда серую массу в черепе перестанет взбивать невидимый блендер. А еще она позже подумает, почему бесцеремонно отзеркаливает его методы. Он-то без души, а она свою может незаметно, добровольно, растратить... Ни одной логичной связки в каше из мыслей. Только мигающий датчик «режим побега», который она игнорирует.
Сэм же всегда смеется над неправдой?
Тринити повторяет движение, но в кривом зеркале: ее смех следует после правды.
Дверь в туалет открывается, музыка на секунды оглушает, и снова прячется за дверью...
Неизвестно, что происходит в кабинке туалета, но их дверь постоянно хлопает туда-сюда, а они, стоящие у раковины больше не реагируют. Один, все такой же с руками в карманах, а другая с руками на груди... готовая обороняться.
— Ты не можешь нравится, — вскидывает брови и дышит осторожно носом. Губы тянутся в приподнятой, гордой линии. Принимает правила игры и не отводит взгляда. Пытается не моргать как он, но у него отключены человеческие инстинкты, а у нее уже глаза краснеют.
— Мы уже проходили через это, Трин. Ты говорила, что у тебя хорошая память.
Память хорошая. При одном воспоминании коленки подкашиваются, а рука тянется к ручке двери, но это не дом охотников в Денвере и не комната Сэма. Касания нет, как тогда, но низ пульсирует.
Начинается перестрелка с глушителями (шепотом).
— И что теперь, изнасилование?
— По твоему, я буду заставлять?
— В Денвере ты закрыл дверь.
— Ты первая встала на колени.
В поле зрения попадает покачивающееся зеленое деревце. Лет восемнадцати. Пытается помыть руки в соседней раковине и не уткнуться лбом в зеркало. Отвлекается даже Сэм, потому что непривычная решительность Тринити вызывает бешенный азарт.
— Ты манипулировал, — тыкает указательным пальцем в его грудь, но мышца стальная. Накаченная. Да будь он проклят. Подушечка пальца пульсирует. Она ломается, обжигается и отдергивает сама себя. Сдается, обвиняет, проигрывает, но по-прежнему с уверенным тоном. Ее обвинения — пустые гильзы. Пахнущие порохом, но без свинца внутри.
Забавляет.
— Говоришь словами Дина, — замечает и ловит за нос. Они с Дином точно разговаривали, комментарий про его проницательность испаряется. Трин беспомощно выдыхает. — Ну что, идешь жаловаться? — в хаотичном танце он возвращает их к началу. Зрительный контакт так долго не прерывался, что Трин не заметила, как он вел.
Да блять.
Закрывает глаза.
— Или сначала на шест, а потом скажешь, что я заставил?
Да блять!
Дает вдохнуть свежий воздух, шагая в сторону двери. Вдыхает.
Только сейчас в нос пробивается дорогой парфюм. Кажется, она несколько минут не дышала.
Отворачивает голову и прижимает сложенные руки на груди ближе к себе, вдавливая сердце в позвоночник. Как обычно нечем крыть, потому что она действительно пожаловалась Дину и действительно добровольно надела короткое платье. Но вы знаете… Сэма хочется обвинить во всех мировых катастрофах, даже если он просто рядом стоял. Список все еще пуст. Все еще заплаканная и порванная бумага, с которой она однажды приползет к нему на коленях, и попросит хоть что-нибудь. Потому что он не заставляет, а ждет.
Ледяные руки, перенявшие температуру раковины больше не дрожат.
По традиции только тошнит, и только сводит живот.
В таком состоянии можно вернуться к столику номер три. Нити. И нет, она не будет жаловаться Дину. В голове громче всех демонических голосов звучит голос Бобби. Проваливай отсюда и никому не говори, особенно Дину.
Заманчиво.
Только надо закончить последнее дело.
— Кстати, если ты ищешь мою душу, то здесь ее нет. Я проверил, — осматривает в последний раз потолок и кабинки, прежде чем скрыться за дверью.
Да блять…