Часть 17.1. Разговор по душам (2/2)

Но вот он ломает принцип и откладывает тикающую бомбу в дальный ящик, в надежде, что ему будет не слышно. Да, он не слышит… Но постоянно косится. Ждет, что она обезвредится сама по себе. По-детски? Да. Чего-то испугался? Надеется, что нет.

Но риск подорвать всех не позволял ему думать трезво. Когда он пытался подумать и решить проблему Тринити, он тихо, про себя паниковал. В какую сторону паниковал и каких последствий боялся больше — не разбирался, не копался в себе, чтобы не усиливать панику. Помощь с банальной перевязкой должна было помочь подлечиться и ему, но… Решил не разговаривать. Остыть. А он что, горел? Это ненормально. Надоело.

На следующий день Трин оставляет одеяло на диване и поднимается по лестнице в одной футболке и джинсах. Кладет руку на дверь, дверь с продолжительным скрипом открывается, а ее босая нога касается не только досок.

Пятка на досках, а носок касается чего-то мягкого. Взгляд падает к ногам и… к синим, домашним тапочкам. Смотрит на них в ступоре несколько секунд, затем сканирует в который раз гостиную на наличие подвоха, не находит, и продолжает свой шаг четко по траектории попадания внутрь тапочек…

У зеркала снимает пластырь с носа. Целый, без царапин.

Синее пятно ушло с глаза, осталось легкое покраснение.

Убирает с шеи старинную ватку под смятым пластырем, которая скрывала вампирский укус. Теперь там только красные точки.

Руки… руки еще не представлялось возможным размотать.

На кухонном гарнитуре стояли никем нетронутые белые пакеты. Осматривает гостиную и десяток телефонов на стене; диван, рядом с которым красовалась пустая бутылка пива; рабочий стол Бобби, захламленный книгами и бумагами. Пока никого нет, бросает взгляд.

«Потерянная душа», «выход из тела», «переселение душ», «круги Ада»… Беглый, рассеянный взгляд ловит множество ужасающих терминов, но ей не нужно вчитываться, чтобы понять. Все усилия направлены к Сэму. И легкая и тяжелая артиллерия.

Интересно, знает ли он, и если знает, то почему еще никого не убил?

В пакете овощи, рис и мясо. Так называемая хорошая память Тринити подводит, потому что она долго пытается понять, как Дин угадал, что нужно купить? Прилив эндорфинов после поступления еды в желудок в моменте совсем отбило мыслительные процессы. Ей кажется, они не разговаривали. Вспоминает.

Вспоминает, что не разговаривали.

Готовит, хотя не умеет. В ее обеденном репертуаре есть яичница, макароны или рис, и какое-нибудь мясо, которое можно пожарить… Надеется, что никого не отравит в первую же готовку. Бобби ходит туда-сюда, не замечая Паркер и никак не комментируя ее присутствие. Не навязывается. Ничего не спрашивает. Она — как новая, красивая мебель. Что может быть лучше?

Железо все еще постукивает на улице.

Оставляет тарелки с едой на столе. Три. Свою она съедает стоя, пока читает какой-то раскрытый, разноцветный буклет на обеденном столе. Пафосная надпись «Ларго» выделяется среди розово-синих вспышек, в которых утопают вышки Чикаго. Почему Чикаго? Потому что, блин, написано в углу, Чикаго…

— Спасибо, — доносится со рабочего стола Бобби. Оказывается, он успел забрать обед за свой захламленный стол. Трин отвлекается и поднимает голову в поиске звука. Находит.

— За что?

— За что, за что, за еду, естественно, — отчетливо понять слова Бобби получается с трудом, потому что он разговаривает и жует одновременно, не отрывая глаза от газеты, над которой склонялся.

Не отравила никого?

— Я не умею готовить, — признается, усмехается и пожимает плечами, пока вылавливает ложкой кусочек мяса в тарелке.

— А кто умеет? — возмущенно выныривает из газеты и уделяет ей короткий, недовольный взгляд. Возвращается обратно читать. Дожевывает. — Я не помню, когда последний раз ел говядину, Боже мой… — а последнее относится не к говядине, — эта тварь должна быть умереть еще в 89-м, — одной рукой он продолжает держать вилку, а другой хватает сотовый и тыкает большим пальцем по кнопкам, — Руфус, помнишь 89-й? — прислоняет телефон к уху.

Разговор, который Тринити в принципе не хотела заводить — обрывается. О ней забывают также быстро, как и вспоминают. Еще раз: как о красивой, новой мебели. Легкая, сдержанная улыбка посещает ее слишком часто. Подозрительно.

Доедает. Тоскливый взгляд касается нетронутых тарелок на столе. Оставляет свою и берет другую в руки.

Вдыхает побольше воздуха в легкие, прежде чем выйти на крыльцо с третьей тарелкой. Дин ослепля… то есть, солнце ослепляет. Дин в серой, грязной футболке с руками, упертыми в бока, рассматривает двигатель под капотом. Решает математические уравнения в голове, а с математикой у него плохо… Цокает, качает головой, разочаровываясь в детке, и делает шаги к дому. К крыльцу. И смотрит себе под ноги, пока вытирает друг об друга руки.

— Будешь? — робко встречает его она и заставляет посмотреть.

Трин была уверена, что он не будет есть в доме.

Но теперь она выглядит, как дура. А должна была выглядеть по-другому?

— Потом, спасибо, — он проходит мимо, обдувая ветром.

В ее руках мог быть даже вишневый пирог домашнего рецепта… вряд ли бы он обратил внимание.

Конкретно данное спасибо от Дина звучит слишком вежливо и неискренне. Обычно, он так не разговаривает. Обычно, его присутствие согревает, или хотя бы солнце, но Трин продувает поясницу.

Так вот, о чем это мы… Дин в полном порядке. Стекло на правой, задней двери, правда, еще не восстановил, но с терморегулятором хотя бы разобрался. Понял, что нужный гаечный ключ спрятан где-то у Бобби в ящиках с инструментами, поэтому ему нужно зайти в дом.

Ему не нужно есть еду, приготовленную женскими руками.

Как ему потом жить? Есть?

Она — мягкая мебель, к которой нет смысла растворяться.

Трин стоит некоторое время с тарелкой и не щурится под палящим солнцем, как с еще одним Оскаром, но который Дин не захотел принять. Еще одна награда ей. Жри сама, как говорится.

Вопрос все-таки был. Ответ только что прозвучал.

Вот и поговорили.

Следующий день наступает быстрее предыдущих. Трин в толстовке, в джинсах и в тапочках шлепает по ступенькам, перескакивая их через одну. Дверь приоткрыта, а за ней — свет в конце туннеля. Впервые открывает дверь не осторожно, не медленно, а решительно… а лучше бы притормозила.

За столом сидят все. Бобби, Сэм, Дин. Конечно, жирафьи головы синхронно поворачиваются, когда в проеме появляется известный силуэт. Непривычно активный. Взгляд чересчур легкий. Намеки на улыбку с лица стираются, когда она видит ею прерванное рабочее собрание…

Явно прерванное. На столе ноутбуки. Буклеты. Тетрадь.

Дин, сидящий ближе к проходу, отодвигает свободный стул, приглашая на заседание. Казнь? Или пока только приговор? Оставляет руку на спинке стула, ждет со строгим взглядом на Тринити исподлобья. Выбора нет, да она никогда и не планировала сопротивляться. Бесшумно подходит к столу и перышком присоединяется.

Руку Дин убирает обратно и кладет на стол, ко второй.

Скрещивает пальцы в замок. Вот-вот прокашляется и начнет «послушай, Трин…». У Трин начинает сердце стучать в ушах.

— Так что за Ричард? — возвращается Дин в диалог, начало которого Тринити не довелось услышать. Про собственное сердце забывает. Взгляд скачет с профиля Дина на профиль Бобби, который сидел слева от нее ближе к окну. Сэм, с нейтральным, ничего не выражающим камнем вместо лица — напротив Бобби, тоже у окна, облокачивается на спинку.

— Был Ричардом, а вообще, — Бобби поднимает знакомый Трин буклет, на котором помимо «Ларго» она теперь вчитывается в новое слово, на которое указывает палец, — перекрестился в Рики.

В другом углу развернутой, глянцевой бумажки очередная пафосная надпись. Белым шрифтом. «Знаменитый Рики…» и что-то в продолжение.

Дин моментально фыркает:

— Мартина?

— Кого? — тут же прищуривается Бобби. Ему непонятно, почему Дин на ходу дорисовывает неправильную фамилию для имени Рики. Откуда ему знать, кто такой Рики Мартин…

Ладно, не время, Дин закатывает глаза.

— Никого, — отмахивается и притягивает бутылку пива к себе. — Так он охотник?

И вроде, обычный разговор. Не напряженный. День снова солнечный, гостиная утопает в белом, теплом свете, согревая по началу плохо настроенные, скрипящие голоса. Даже Сэм смягчил взгляд, отвлекшись от экрана ноутбука, чтобы задействовать все органы чувств.

Рука нагибает бутылку, Дин делает один глоток, пока ждет ответа.

Вопрос простой: он охотник или нет? Пока пьет, уже косится в сторону Бобби.

— Он… — начинает Бобби, раскапывая яму в столе, в которую планировал прыгнуть и сбежать, — ай ладно, забудьте, — резкий и громкий скрип стула заставляет присутствующих выпрямить спины. Бобби поднимается, сминая буклет в комок, который удобно выбросить в урну.

— Так он может помочь или нет? — спрашивает Дин еще раз, настойчивее в спину Бобби, который прогуливается до кухонной зоны, чтобы выбросить смятую бумажку.

— Нет, — возвращается со строгим и недовольным ответом.

Отвечает так, словно это Винчестеры пытали Бобби под полицейской лампой и заставляли рассказывать про некого Ричарда-Рики, и теперь — они должны смириться с утратой информации? Бобби слишком спокойно и невозмутимо садится на свое место.

Дин, откинувшийся на спинку стула, разводит руками.

— Бобби? — усмехается, хотя хотелось нервно засмеяться и получить поддержку остальных. Дин же не сошел с ума? Не сегодня, по крайней мере? — Так зачем ты вообще вспоминал про него?

— Потому что вспомнил, что, теперь уже и вспомнить нельзя? — разводит руками и Бобби, заставляя Дина свести брови в подозрении.

Смотрит на чересчур активного, болтливого, и эмоционального Бобби. Странно и подозрительно до жути. Да так, что даже братья переглядываются, как бы подтверждая мысль каждого.

— Если он будет полезным, тогда звони, — тихая настойчивость. Всем телом Дин склоняется к столу, чтобы быть ближе к уходящему от разговора Сингеру, и протягивает сотовый. Единственный сотовый на столе принадлежал хозяину дома. Да о чем они тут разговаривали с самого утра?

Растущее напряженное молчание вынуждает Бобби заерзать. Морщится и уворачивается, как уж на сковородке, под пристальными взглядами.

— Он не отвечает на мои звонки уже год, Дин, какого хрена ему отвечать сейчас? — не выдерживает и повышает тон. Признается. Голос гневается. Наконец-то правда.

Но всю правду Бобби так и не говорит: кувшин, полный воды, он хранит закупоренным. Хотя керамика давно покрылась трещинами… Трещин не достаточно. Винчестеры продолжают впиваться взглядами и мучить его молчанием.

— Ладно.

Бобби старой закалки. Он не разбирается в современных манипуляциях. Ему необходимо разбить молчание, даже если это приведет к потопу.

— Он… смотритель душ, — еле-еле, со скрипом.

— Что? — восклицают Винчестеры в унисон. С разной тональностью.

Дин возмущается, а Сэм насторожено любопытствует…

Опять. И опять по разным причинам.

Дин никогда не слышал об этой должности. Профессии. Или что это вообще? В любом случае, в его «что» уже заложены обида и недовольство за то, что Бобби не рассказал о смотрителе раньше. Слово «душа» запустила даже самые пыльные шестеренки в голове Дина.

Сэм точно также никогда не слышал про смотрителя душ, но очень рад узнать о них сейчас, пока души нет. Потому назревающий вопрос, который он не озвучит, это «какие у них уязвимые места»? Ну так, для расширения знаний…

В любом случае… что, и какого черта?

— Типа экстрасенс? — добавляет Дин, все еще держа локти на столе и позабыв о следующем глотке пива.

— Нет, он не может видеть будущее и прошлое, он смотрит души. Как и почему — я не знаю, он таким родился, — каждое произнесенное слово выращивало один гвоздь на стуле Бобби. Заметно каждому, но новая информация буквально начала сверкать в глазах Дина, как долгожданный бриллиант, и он не отступит. — Он может увидеть предстоящие болезни, опасность, что с душой не так, что с ней может случится, ну или просто, — выдерживает паузу и многозначительно касается взглядом каждого, — найти ее.

Бриллиант (солнце в окне) буквально слепит Дина, но его глаза не чувствуют боли. Сейчас они светятся ярче.

— Как он это делает? — докапывается дальше.

— Касается. Ему необходимо соприкосновение с плотью.

— С чем? — только Дин.

— Кожа к коже, Господи, а не то, что ты подумал, — только Бобби.

Пытаясь разобраться с новой сущностью подробнее, он случайно повесил неуместные улыбки на лица Сэма и Тринити. Сам он не смог улыбнуться, а лишь попытался кивнуть и избавиться от непристойных картинок в голове.

— Так, и почему ты никогда не рассказывал про этого… — вспоминает, делает паузу, но на самом деле Дин знал, как именно его зовут. Он подбирал правильную, не саркастичную интонацию. — Рики? — не удерживается от пренебрежительного произношения и делает долгий акцент на р, словно все-таки убедил себя, что речь шла о Рики Мартине с гитарой и розой в зубах.

Бобби плохо воспринимает новое имя. Мотает головой.

— Потому что он не был по вашей части. Он помогал местным экстрасенсам, — словно озвучивал очевидную информацию.

— Так почему «был» и почему не отвечает на звонки?

— Потому что он больше не работает.

Из объяснений Сингера постоянно ускользают важные детали: то ли старческая забывчивость, то ли четкое, манипуляционное намерение не такого уж и старого Бобби. Не может работать или не хочет? Ремарка решающая.

— Потерял супер-способность? — выдает первую догадку Дин и усмехается, поглядывая то на Сэма, то на Бобби. Делает глоток пива, наконец-то, и оставляет бутылку между двух ладоней. — Устал помогать людям? — усмешка дополняется приподнятыми бровями. Издевается. — Захотел развлечься со стриптезершами, и отдых затянулся?

Завидует?

— Не знаю, потерял способность или просто не хочет, в общем… — мямлит себе под нос, — он открыл ночной клуб в Чикаго, и больше ничем не интересуется. Когда я просил помочь его с душой, тогда, когда Кроули ее забрал… — ждет, когда мальчики вспомнят неприятное событие, запечатленное на телефон Кроули. Боже, фотография их поцелуя все так же заставляет всех прикрыть на секунду глаза, в надежде, что это сработает как щелчок в «Людях в черном». Расслабленная Трин вдруг сканирует лицо каждого, но ничего не понимает. И не надо. — Сказал, что не может. Больше Ричард не брал трубку.

Ситуация ясна, как сегодняшний, потрясающий, солнечный день. Почему? Да потому что Дину рассказали про полезного человека, и он моментально возложил на него оставшуюся, крохотную надежду и… веру в, блять, хоть кого-нибудь. Хоть в незнакомого ему альфонса, душе-смотрителя.

— Ну, значит мы едем в Чикаго и разговариваем с ним лично, верно? — вздыхает и откидывается обратно на спинку, как бы вынося на стол единственный вердикт.

— Он не будет просто так разговаривать с незнакомцами и помогать. Он перестал отвечать даже на мои звонки, а я знаю его двадцать лет.

Совсем из головы вылетело, что Рики Мартин теперь торчит сутками в чикагском клубе и распивает коктейли с зонтикам. Взгляд Дин неконтролируемо падает в случайную точку на столе, пока в голове он перебирает варианты. Один из них мозг слишком четко обрисовывает: Дин прорывается сквозь толку, валит с ног Рики, подставляет нож к горлу и говорит что-то вроде «быстро дотронься до моего брата и скажи, где его душа». Да… назовем это план Б.

— Почему просто не сломать ему ноги и не допросить? — встревает Сэм, сводя непонимающе брови к носу, после длительных раздумий (6 секунд). Он молчал практически десять минут: желание сломать кому-нибудь ноги накипело. Тупые, человеческие разговоры постоянно заходят в чувствительный тупик. Трин осторожно, наполовину прячась за головой Дина, касается его взглядом.

Возмущению Бобби не было предела, когда он, с криво приоткрытым ртом посмотрел вперед. На Сэма.

— Потому что без ног он будет помогать вам без особого энтузиазма, — хрипло, но на повышенном тоне негодует.

До Сэма не доходит степень возмущения: оно отбивается от него, как брошенный резиновый мяч в стену.

Пожимает плечами, кривит губы в саркастичном равнодушии…

— Ну, ты знаешь его лучше, Бобби… — машет рукой и хлопает ею по коленке, — тогда вежливо попросим его потрогать меня во время выпивки.

Все синхронно закатывают глаза.

Чувствительный тупик необратимо чувствуется. У Дина начинает затекать шея, и он растирает затылок, пока позволяет взгляду снова отдохнуть на столе. Важная, важнейшая, но такая скользкая деталь — прошла сквозь пальцы. Ощущение было, легкое дуновение ветра на коже, но что именно… Если Бобби был искренен, то почему ему по-прежнему неудобно сидеть на своем домашнем стуле? С мягкой подушкой? На которой сидит примерно вечность?

И что за побег взгляда в окно?

— Что с ним случилось, Бобби? — настаивает на правде в… третий раз. Бобби не поворачивает голову от окна, будто бы не слышит. Будто бы в его дворе появилась интересная сломанная машина, которую он никогда не видел: все-таки старческие манипуляции, а не слуховая болезнь. — Почему он бросил?

Мотает в отрицании головой, по-прежнему засматриваясь в оконную раму. Полное неуважение к слушателям.

Надоело.

— Бобби?

— У него была дочь, — поворачивается вынуждено. — Лара, — смотрит на каждого нехотя. — Я-я видел ее, когда она еще была вот такая, — вытягивает руку и демонстрирует рост чуть ниже стола. Внимательные, безотрывные взгляды прослеживают траекторию.. — они часто приходили сюда вместе, — вспоминает, пока осматривает собственный дом. Дин больше не мог оставаться недовольным. Строгим. Его руки расслаблено лежат на столе, больше не удерживая бутылку. — Она была тяжелым ребенком, а развод с женой вообще плохо на нее повлиял, она… — кувшин с водой лопается на глазах, — стала закрытой, перестала общаться и с Ричардом и с матерью. Обиделась на них, ребенок же. Ну… тогда Ричард и посмотрел ее душу, — Дин забывает моргать, — Он часто это не любил делать, чтобы не думать перед сном лишнего, и… я не разбираюсь в душевных тонкостях, но он сказал мне, что душа светилась.

— Это хорошо? — подхватывает Сэм мысль.

— Нет, это плохо, — отвечает с поникшим видом Сэму. — Это значит, ей грозит опасность. Серьезная опасность. Гарантий нет, подсказок нет, Ричард совсем сошел с ума. Забрал ее из школы, запретил видеться с матерью, потому что думал, что она ее убьет, — говорит так отчетливо, словно проживал эти дни с Ричардом, плечом к плечу, — сам начал ходить к гадалкам, чтобы выяснить подробности, — пожимает плечами и смотрит в стол, в излюбленное место для пряток. — Никто не мог помочь. Кто-то говорил, что собьет машина, кто-то, что проживет до старости… — очередь Дина опустить пустой, предугадывающий взгляд в стол, — он искал и постоянно осматривал ее душу, а она… светилась еще больше.

Значит, опасность приближалась, это они поняли.

Перебивать и спрашивать нет сил.

И только Бобби находит силы вскопать в себе землю. Чью-то могилу.

— В общем, он искал опасность извне. И он ошибся. Когда он вернулся домой после очередной гадалки, Лара… — не может сказать, — сама. Повесилась.

Свист в ушах оглушает моментально.

К горлу прилипает липкий ком, который невозможно сглотнуть. Лучи солнца не согревают, а раздражают.

Почему? За что?

Гудит никем не прошенная тишина. Минута молчания, а может и больше минуты, никто, собственно и не считал. О каком времени может идти речь, когда для кого-то это время закончилось в двенадцать? Лет?

Можно потратить свои никчемные, бесполезные минуты, чтобы осудить внезапно ушедшего от работы Ричарда-Рики… Да, вот бы отмотать время назад.

На час или все-таки на двенадцать лет.

Сэму не знакомо сочувствие. Сердце не колит. Но пока он пытается понять психологический паттерн такого человека, он молчит. Понимает головой с накопленными из учебных дней знаниями, что… нет хуже ситуации для человека, который живет с душой. Нет хуже ситуации для человека, который мог предотвратить смерть. Нет хуже ситуации для родителя.

Дин молчит, слегка отвернув голову в сторону. Пожалел несколько раз, что спросил и узнал. Куда теперь деть отвращение к самому себе? Не знает, куда себя деть, и на какую кнопку отключается гудение, лишь бы не представлять чужой вторник из чужой жизни.

Но.

Тошнотворная картина усердно рисуется в воображении. Тринити боится закрыть глаза, поэтому держит их до покраснения распахнутыми, чтобы не позволить мыслям окончательно разыграться. Нет ничего другого, кроме взбаламученного желудка. И да, она перехотела есть. Держит глаза открытыми, чтобы свет из окна их выжигал, но они уже давно высохли и не реагируют. Молчит. Душа светилась там, и теперь тут, впереди, тоже светится, наверно, сходство есть… Глаза упрямо слезятся от солнца, если что. Это не ее ребенок, не ее дочь и нет смысла даже пытаться представить.

Можно только бесконечно задыхаться слезами, но все слезы того отца, Рики-Ричарда, ты все равно не выплачешь. Даже он не выплачет. Тут либо вешаться самому либо никогда не плакать, понимаете?

Вечная борьба философов, которые не верят в судьбу, и религиозных фанатиков, для которых на все божья воля… что они скажут? Почему это так?

Сначала всем было интересно, почему он вдруг занялся ночным клубом. Что за кардинальная смена деятельности.

А теперь интересно только одно: почему этот Рики еще жив?

Где Лара сейчас? Куда попадают такие?

Будет ли она еще раз еще дочерью, в следующей жизни?

Будет ли он снова отцом? Конкретно для нее?

Или у нас всех только одна неудачная попытка?

И Бог с ним, с этим ночным клубом, пусть каждый день засыпает в кроватями со стриптизершами. Пусть хоть торгует наркотиками. Пусть хоть сам обдалбливается ими каждый день до посинения. Вопросы к Рики смываются волной из лопнувшего кувшина, который Бобби так бережно хранил несколько лет. Вода, как обычно, заливает уши.

— Поэтому, да… он больше не смотрит души.

И так понятно, почему не смотрит.

И решение оставить Ричарда в покое было бы правильным, если бы они не были Винчестерами. Их проблемы превыше всего, по классике.

— Как нам с ним поговорить? — спрашивает Дин, рассматривая определенную точку на столе. Нашел опору.

Сэм, который что-то успел понажимать на клавиатуре, разворачивает к присутствующим ноутбук:

— Есть способ.

Взгляды хватаются за экран, расплывающийся в знакомых цветах. Темно-синий и дурацкий, пошлый розовый. Диско-шар. Всего лишь рекламная картинка, которая предшествует заголовку «Раскрой свою уверенность — стань частью зажигательного шоу в ночном клубе Ларго…». И новые картинки. Красивых, полуголых девушек.

Нанимают на работу.

Нужна одна девушка, хм, кто же за столом сможет…

— Ну, вариантов не много, только если вы, мальчики, не хотите… — начинает Бобби издалека.

— Я поняла, — Трин обрывает намечающуюся шутку, которая бы разрядила серьезный, рабочий настрой. На кону одна душа.

Зачем Трин рвется помогать снова? Ну, как минимум, уже руки заживают…

Сэм, честно говоря, и не думал заставлять Тринити с ними ехать. Вообще он хотел найти другую, красивую и уверенную в себе охотницу, которая бы достойно сыграла роль и выудила информацию. Она получает от Сэма острый, меткий взгляд в лоб. Когда есть мишень, он не промахивается.

— Трин, — не выдерживает Дин, но поворачивает голову не к ней, а просто в ее сторону. Сам он все еще сидит, склоненный над столом, пока Тринити облокачивается на стул позади. — Тебя никто не заставляет играть роль стриптизерши.

— Не надо заставлять, — но ей удается посмотреть в его упрямый, целыми днями беспричинно молчащий, уворачивающийся профиль. — Я волонтер, — смотрит на всех и заявляет для всех.

Куда теперь прятать тикающую бомбу?

Сколько там времени уже?

Или уже взорвалось, раз у Дина свист в голове не проходит?

Ему стоило бы не трогать травмированного человека (в обоих смыслах) и не пихать его в мясорубку заново. Да и Ричарда тоже. Эх, если бы они были не Винчестеры, а нормальные люди… Дин продолжает упрямо молчать, смотря в сторону, не на Тринити.

Бобби тяжело, вместо всех, вздыхает…

— Праздничный наряд есть?