Часть 15. Седьмой круг (2/2)

Они останавливают шаг, чтобы посмотреть друг на друга в непонимании. Тринити бы могла спросить по-другому, но ей стыдно выпрашивать любовь. Она никогда не стояла на коленях, кроме того одного раза, когда держала папу за рукав и просила не оставлять ее одну. Тоже самое, что просить о любви. Унизительно.

Унизительно просить и в шесть лет, и в одиннадцать, и в девятнадцать, понимаете…

Это неестественно, понимаете? Дети не должны требовать любовь. Они не понимают, чего именно им не хватает, когда плачут и замыкаются. А когда они ее все-таки не получают — им плохо, они страдают всю оставшуюся жизнь (не понимая, чего не хватает), пытаясь раскопать в себе зарытую яму, понять, где любовь и в чем она выражается, и не дай Бог этому ребенку попасть в детский дом, где его точно не будут любить… Снова.

Тогда ребенку покажется, что единственная настоящая любовь это та, которой нет. А если она есть, значит им всем что-то нужно? Польза? Выгода?

И не дай Бог, этого ребенка угораздит снова встретить своих настоящих родителей, которых нет возможности оправдать. И дело не в вампиризме, а в том, что цепочку из травмированных людей надо прекращать, обрывать, чтобы в нелюбви дети раз за разом не рождались…

— Ну, Трин, — он усмехается и не замечает, как рушится в ее глазах песочный, детский замок, в котором она хотела начать новую жизнь, — это как спрашивать, почему солнце встает каждое утро. А как не быть верным тому, кто спас тебя? Дал тебе дом? Смысл жить?

Лезвие прокручивается больнее.

Во внутренностях кто-то бесцеремонно копается, и она кладет вторую, дрожащую руку на живот, словно вот-вот потеряет сознание.

Отворачивается, чтобы вдохнуть другого, свежего, свободного воздуха, но она будто духом все еще в заброшенной церкви. Дышит пылью и плесенью. Не может надышаться. Как будто все еще тонет. Как будто все еще надеется спасти детей: единственных, кого, видимо любила. Жизнь смеется над ней, не давая ни любви, ни любить.

Давая ей только дар не забывать и оставаться верной даже мертвым. Даже папе, которого она считала мертвым, ведь тогда бы пришлось разбираться только с травмой потери, а не с самым страшным. С отсутствием любви еще не научились справляться.

У Трин, при виде рассвета за деревьями, льются слезы, которые она, как обычно, не замечает. Под влиянием соленой воды песочный замок окончательно размывается.

Рассвет неизбежно наступит, а ей не интересно…

Опять по кругу.

— Зачем это все? — говорит без голоса, хрипло, на выдохе, в рассвет. — Ты заманиваешь меня в вашу извращенную семью?

— Трин, я не пришел за этим.

— Почему ты не пришел за мной раньше? — она не понимает к чему, и зачем говорит.

На какой вопрос отвечает? Почему спрашивает? Болит сердце или горло? Стошнит сейчас или можно потерпеть? Когда уже поможет сжатие и разжатие пальцев?

Папа замечает ее дерганность и отдышку. Поднимает руки, то ли защищаясь, то ли показывая, что он безоружен, когда решает делать в ее сторону осторожные шаги. Ему будто однажды подарили коробку несобранных деталей (Тринити), а он так и не смог собрать ее без инструкции. У Трин перед глазами голубое: то ли озеро, то ли папины глаза. И там и там она захлебывается. Картина мутная, ей хочется ответов.

Очевидно, где он был, он же вампир, но все же… детское: где ты был?

— Даже когда меня не было, я молился за тебя, Тринити. Каждый год, каждый день, — он подходит ближе и тянет руки к ней, пока Тринити мысленно борется с волнами, уклоняется, выныривает, вдыхает. Из горящих, красных глаз льются слезы, но если бы ее спросили, почему она плачет, она бы спросила: кто она?

Ее глаза искрят, загораются…

— Молитвы не работают, потому что я молилась каждый день, чтобы ты вернулся.

Ветки деревьев опустились бы к плечам Тринити, если бы были ближе, чтобы обнять. Они слышат наступившее молчание. Небо затянуто холодным одеялом. Горящий взгляд против водянистого, смиренного. Огонь должны потушить, но это единственный случай, когда тушится вода.

Если так подумать, Бог все-таки есть? Отец вернулся.

Но не тогда, когда надо. Не тогда, когда она просила, сидя на лестнице. Не тогда, когда она пряталась в коровнике и засыпала в мечтах, что отец заберет ее… живой или мертвый. Он все делает не вовремя.

Тогда, когда ответственность брать не нужно, а достаточно просто помолиться.

И ей бы стоило пожалеть себя, но где-то на дне своих детских воспоминаний она вскапывает жалость к нему, к человеку, которого тоже не растили нормальным. И как в ней только помещаются неуместные мысли про спасения других?

Дрожащие руки оказываются в его, смертельно холодных. Дрожь не перестает. Не успокаивает.

— Все эти года я хотел найти тебя. Я ходил в церковь и просил дать мне силы вернуться, чтобы не представлять для тебя опасности. Я просил Всевышнего сохранять тебе жизнь, — боже мой, так вот в чем дело? — И чтобы ты жила эту жизнь без страданий, без угрызений совести, без мыслей обо мне. Потому что я живу с мыслями о тебе, и я знаю, как это невыносимо, — он трясет ее руки, сжимая сильнее, и наклоняет голову ближе. Они сталкиваются лбами.

Как когда-то.

Тринити все равно.

Если он молился, чтобы она оставалась живой… то не жить ни ему, ни Богу.

Вспоминает что-то. Торопливо опускает одну руку во внутренний карман пальто. Достает розовый блокнот с принцессой на обложке. Блесточки на ее платье давно отвалились. Цвета поблекли, пожелтели, как и сама жизнь. В детстве цвета ярче, а сейчас этот розовый похож на не смешную шутку.

Потерянный взгляд Трин концентрируется на вещице.

— Я хранил его, Тринити, — ее руки забирают блокнот себе. — Я ношу его с собой, чтобы не забывать, куда я должен вернуться, — она неосознанно, не слыша, в беспамятстве опускается коленями на асфальт, вспоминая предназначение блокнота. — Ты мне подарила его в ту ночь, помнишь? Когда остановила у двери и сказала: «вернись за мной, пап», — всхлипывает мужской голос, наверно, тоже плачет, пока Тринити быстро пролистывает блокнот и видит свои рисунки на каждой странице. Это картина в движении, и чтобы создать мини-фильм, нужно рисовать на каждой странице, а потом пролистывать за секунды.

Она пролистывает и вспоминает, что с тех пор не рисует.

Дети рисуют мечты, а они не сбываются.

Когда рисовал Майкл, она еле сдерживалась, чтобы не порвать порвать бумагу демонстративно на его глазах, чтобы знал с детства. Как она. Она не рисует, так она говорит, но она забыла, почему.

Карандашом обрисована девочка, за которой приходит мужчина в черном, поднимает ее с кровати и уносит на руках. Последние пролистываемые страницы — фигура удаляется с девочкой на руках. Секунды. Трин пролистывает еще раз. И еще раз. И еще раз. Вспоминая, почему же мозг бережливо стер блокнот из воспоминаний. На страницы капают слезы. Карандаш на страницах темнеет.

Папа сидит на коленях перед ней и что-то активно объясняет. Звук, как из-под толстого слоя воды. Тринити смотрит только вниз, на свои руки, на рисунки. В какой-то момент его руки снова накрывают ее.

Дженна, знала ли ты, что с тобой жила художница…

— Я хранил это все семь лет, чтобы однажды сделать так, как ты просила. Потому что я хотел придти за тобой. Я хотел стать этим героем, которого ты рисовала. Я пропустил семь лет, Трин, посмотри, как ты выросла, я не хочу пропустить еще…

Из потока мыслей Тринити выцепляет одно — герой. Который раз она пролистывает блокнот и смотрит на фигуру, которая ее спасает? Забирает? Слезы капают и размывают страницы. Ей кажется, что наивная, маленькая Тринити нарисовала свое будущее и намеренно вычеркнула из памяти, потому что заглядывать в свой дневник мечтаний — смертельное занятие, будучи взрослым. Ничего из того, что ты загадал, у тебя нет.

Или еще хуже: карандаш оживает с каждым пролистыванием. Черная безымянная фигура обрастает ненавистным именем.

Все разы, когда ее спасали и носили на руках — это был Сэм.

И ее сейчас стошнит.

Она ненавидит и его, и Сэма. Сэма чуть меньше. Сэм, Сэм, Сэм, закручивается адская карусель в животе. О, Сэм еще та ебучая, не детская карусель. Страх по отношению к нему кажется уже родным. Привычкой. Не таким противным. Словно так и должно быть: она не хочет, убегает, а он берет на руки и утаскивает дуру насильно. О, да хоть еще десяток раз. С каждым разом она бы ненавидела его сильнее за то, что он набирает аргументов себе в рукав. Что она ему якобы будет должна, а кто вообще просил его помогать…

Или отца?

Лицо Сэма стоит перед ней, и их разделяет только дождь. Его рука вытянута и в ней пистолет. Футбольное поле не место для казни, но Сэм прогнет даже президента под свои потребности. И она бы хотела бояться, что он в нее выстрелит, но каждый раз она боится, что он промахнется. Его цели размыты.

Нет, не самоубийственный настрой, а его короткая, резкая улыбка. Губы дергаются в улыбке, которую надо постараться заметить. Неизвестно, почему он улыбался ей, и ей ли? Или над ней?

Что ж, он исполнил ее детскую мечту.

Где-то на подсознании его низкий голос шепчет: получается, всегда меня хотела? Дождалась принца?

Дождалась. Она бы не стала отрицать.

— Эти охотники помогли тебе, я понимаю, и я благодарен им, — ключевое слово заставляет Тринити медлительно приподнять голову и посмотреть исподлобья красными, сгорающими глазами. Мокрыми по-прежнему. Пальцы сжимают закрытый, розовый блокнот. — Они наверняка хорошие парни, — подтверждает как бы невысказанные мысли Тринити и пытается разгадать тишину, потому что ее интерес в них очевиден. Папа не дурак. Папа пожил достаточно, чтобы понимать, почему некоторые люди привлекают внимание больше остальных. — Красивые уж точно, да? — с неловкой усмешкой пытается поймать волну дочери, но эта не та волна. Лицо Трин не дрогает. Ее волна — каменная и пятиметровая на фоне черного неба. — Если… тебе кто-то нравится, я приму его, если и они примут меня. Как думаешь?

Смешно.

Еще минут десять назад она бы начала нервно усмехаться, чтобы спрятать чувства.

Тринити бы посмеялась, как с Дином в мотеле, когда он обвинял ее в романтической связи с его братом. Смешно до истерических криков, несомненно, но в мотеле Трин еще была в состоянии обороняться. У нее получилось поспать (под вопросом), почти попить кофе (поставила чайник), не получилось выйти из мотеля одной (сука, Дин), но она разговаривала вменяемо. Как расстроенный, но человек.

А сейчас никакие приколы про влюбленность ее не торкают. Когда больно — она по привычке отключается.

Взгляд падает куда-то в сторону, через папино плечо.

От одной стороны дороги до другой разложено разбитое стекло. Аккуратно, по выдуманной линии, как будто дети игрались, пытаясь соорудить полицейские шипы. Но стеклянного препятствия точно не было, когда Тринити шла в сторону церкви. Похоже на разбитые бутылки. Все куски торчали острием вверх. Интересно, и какого хуя это там разложено, как на выставке… Глаза лениво, устало щурятся.

— Ты пришел не один? — спокойно, разбито спрашивает Трин, покачиваясь, пока сидит на коленях. Смотрит сгоревшими, потухшими глазами.

Папа смотрит на нее несколько секунд без удивления. Думает и выдыхает. Наконец-то она замечает и его мокрые щеки, потому что он был искренен. Осталось Тринити ему поверить.

— Но ведь и ты пришла не одна.

Вот теперь страшновато. И теперь не очень комфортно сидеть на коленях. Неровный асфальт начинает въедаться в колени. Сидеть неудобно, как будто уже на стекле, взгляд прыгает с лица папы на разложенное стекло вдали, за его спиной, и обратно.

Где Дин? Где Сэм? Она сглатывает, без поворота головы осмотрев местность: она проходила небольшой перекресток, чьи улицы исчезали в темноте или прятались за засохшими деревьями, как и все остальное вдалеке. Они точно где-то поблизости, где-то в темноте, где-то наблюдают, потому что им не все равно, она надеется.

Ему. Ему не все равно.

Тринити молчит, сдавая себя, и не только себя.

— Я знаю, что они тоже ищут моего отца. Слышал.

Молчит, молчит, молчит… Потухший пепел в ее глазах разлетается. Ее начинает трясти в отвращении, когда отец в очередной раз называет альфу вампиров «мой отец», но как бы глаза не чернели, отец оставался дотошно спокойным.

— Я изменил свою природу ради тебя, Трин. Но они, — он кивает куда-то в сторону, назад, ее взгляд сразу же отслеживает траекторию, — они свою охотничью суть не изменят. А ведь у них есть выбор: убивать или нет, — глаза в глаза, а Трин и не думала о Винчестерах. Она думала о себе, и о своих неправильных выборах, — им все равно, как я стараюсь. Им жизненно необходимо отрубить вампиру голову.

О, какие язвительные слова пошли, как ногтями по стеклу.

Молчит, сжимая челюсть, переодически посматривая в стороны.

— Я не знаю, приехали ли оба… — всматривается в ее ничего не выражающие глаза. В двух черных дырах ничего не рассмотришь, — я пока слышу сердцебиение только одного, — блядство, и кто же настолько идиот, чтобы стоять так близко к вампиру? — Он охотник и вряд ли он боится, как думаешь? — сердце начинает ускоряться у нее, ведь она точно знала, о ком речь.

Взгляд неконтролируемо бегает из стороны в сторону, чтобы найти сердцебиение знакомого человека поблизости.

— Ты же его знаешь? Он не из тех, кто боится?

О, он точно не боится. У него скорее всего чешутся руки схватить мачете.

— Этот не боится за себя, он же охотник, да? — папа все еще близко, на расстоянии ладони, потому что они с ним не враги, и приходится напоминать себе об этом. — Он боится за тебя? — спрашивает искренне, но как будто риторически. Просто, чтобы ребра от напряжения у Трин начали трескаться.

Трин больше не ищет глазами кого-то. Она смотрит на папу и надеется, что он врет.

— Он любит? — последнее, в заключение, и оно остается без ответа.

Раздается рев, удары по лицу, крики, свист лезвия, скользящего по чьей-то плоти.

Они оба подпрыгивают с асфальта и смотрят вдаль. В темноту, закрытую занавесой деревьев. В сторону одной из дорог на перекрестке.

Два пальца обеих рук папа почему-то прикладывает к вискам и что-то шепчет. Из церкви, из пустоши, из-за деревьев выходят озлобленные роботы, как будто им приказывают. Адреналин бьет по ушам, у Тринити нет времени долго думать:

— Что ты делаешь? — кричит, побоявшись толкнуть его и прекратить вампирскую магию.

— Я не могу рисковать нашим отцом. Мне жаль, Трин, — по-прежнему жалостливо, с голубыми глазами, говорит ей отец. А жаль ему, потому что армия вампиров целенаправленно шагает в нужную точку: оттуда и доносилось сначала биение сердца, а теперь — его кровопролитие.

Вампиры проходят и мимо них с Тринити, потому что он все-таки любит дочь.

Пусть он и не удавшийся отец, человек, вампир, никто, но он не хочет навредить Тринити. Но если не хочет, пусть не трогает охотников? Сложная связка, очевидно…

А она не может ни о чем думать.

Только про то, что там, впереди, в темноте.

Срывается и бежит.

Если что-то у нее и получалось в проклятой жизни, так это бежать: каждый раз у нее получалось профессионально и эффективно убегать. Из родительского дома. Из детского дома. На физкультуре. И первая заминка, остановка, угадайте…

Сэм Винчестер не дал ей убежать. И где она теперь? Снова бежит, но уже не на физкультуре?

Ветер оглушает.

Где он, кстати? Она не знает, потому что бежит по направлению Импалы. Бежит так, словно может помочь, а по факту — просто отключится после первого же удара — да и без разницы. Столько рвения встретится с отцом, чтобы по итогу убегать от него в сторону Винчестера. Одного. Дина, естественно.

Ветер свистит и дует навстречу. Уже не так холодно. Сила материальнее ветра сбивает Тринити с ног. Кто это или что это — неизвестно. Она спотыкается, выставляя руки перед собой и падает в первую очередь на них. Попробуйте бежать на последней скорости и упасть, проскользив еще метр по асфальту… Черные колени, руки, удар грудной клетки. Грязь щиплет ладони.

Она не жертва. Она попалась кому-то под руку, пока бежала и мешалась.

Трин лежит, упираясь щекой в асфальт, словно приспичило отдохнуть.

Еще бы, столько дней без нормального сна, можно уснуть ненароком.

На самом деле, по ощущениям на нее упала бетонная глыба, раскрошив кости.

Ладони горят. Проехалась по асфальту? Приподнимает голову, чтобы посмотреть на ярко-красный цвет вокруг. Перед глазами вспыхивают пятна. Тяжелые пальцы алого цвета, словно она окунула их в ведро краски. Красное озеро выливается из своего корыта. Догоняет, просит вернуться домой. Почему красное? Собственный визг пугает ее и заставляет перевернуться на спину, облокачиваясь на локти. Но больно и локтям, сгибаются…

Не так больно, сколько страшно: ее руки, в районе запястья прожигало огнем, как во сне, но слава Богу, оружия рядом нет. Она никого.. Только некоторые осколки, разложенные поперек дороги — краснеют тоже, потому что падение пришлось четко ладонями по стеклу. Лишь бы не задело вены. Опасно, насколько Тринити известно, потому что льется кровь быстро, словно очень спешит, и молитвы наконец-то не помогут.

Отец молится не ей, а устанавливает ментальную связь с вампирской армией.

Глаза видят и его, и зажженные фары вдали. Там уже давно дрались. Тени пролетали мимо нее — блядские, сверхбыстрые вампиры, но им все еще наплевать на дочь босса, которая отлеживалась, как еще одно препятствие для машины. Сначала шипы, потом лежачий, побитый полицейский… Пазлы складываются, пока небо перед глазами искрится. Импала приедет сюда, потому что Дин собрался убивать.

Тринити начинает волноваться не за себя. Из-за трясущихся рук (а теперь по какой причине?) не может резко подняться. Переворачивается обратно на живот, упирается локтями, встает на колени, рычит с сжатыми зубами, но поднимается. Свет фар сворачивает на ее улицу, а кучка злобно настроенных роботов идет, летит, бежит за машиной. Картина из фильма разворачивается без возможности поставить на паузу. Если Дина не остановить, он проткнет колеса, а уехать на машине без колес будет сложнее.

На всякий случай, руки уже порезаны, сгибает спину, чтобы схватить самый крупный, острый кусок от бутылки.

Она перескакивает дорожку стекла (как в детстве лаву) и бежит навстречу, размахивая красными лентами-руками. Жар распространяется по телу, и ей кажется, что солнце греет, но на самом деле оно не встает, ждет, боится, с ужасом наблюдает, выглядывая из-за веток. Трин с очередным болезненным мычанием стягивает с плеч куртку, потому что ей и холодно и жарко. Машет ею.

Оставляет за собой красную полосу.

А говорила, что не рисует.

Только если внутренностями по асфальту.

Тут хотя бы никаких мечтаний, одна голая правда, как ей нравится.

Дин, ослепленный яростью, как обычно, замечает фигуру на дороге в последний момент. Тормозит с противным свистом, который Тринити не слышит. Да и если бы он сбил ее — не поняла бы, а посмотрела с благодарностью в небо. Капот касается ее колен и отпружинивает. Окровавленные руки по-геройски останавливают машину. Куртка брошена рядом. Одна рука пустая, вторая сжимает осколок.

На черном цвете остаются размазанные, детские отпечатки рук, как на бумаге.

Дин и Тринити смотрят друг на друга несколько секунд. Она — устало, пытаясь держаться на ногах и собирая мысли в предложение «там дальше стекло». Он — рассматривает ее, в бордовой водолазке, в ступоре, с едва уловимым вопросом: «И как мы, блять, снова здесь оказались?».

Водолазка изначально такого цвета или?..

Но его лицо тоже грязное. Отдышка. Только что дрался.

Машину окружают, но Тринити не трогают. Один, видимо вампир, идет к двери Дина. Тот намеренно ждет, поглощая его убийственным взглядом издалека, а когда он оказывается непростительно близко — резко открывает дверь, чтобы сбить с ног.

Через несколько движений шею лежачего режет мачете. Лицо Дина покрывается мелкими каплями чужой крови.

— Тринити! — рявкает громко, строго, словно готов был добавить «я же говорил тебе»…

И он бы подскочил, чтобы встать на защиту и исполнить мужской долг, но Тринити реагирует на предупреждение быстрее. Оборачивается на уже выросшие из десен клыки, как у акулы. Не такие красивые, как на постере у Эдварда, подмечает фоном. Через несколько движений — режет шею острым краем бутылки.

Недостаточно, чтобы умертвить вампира, но хлестающий из шеи фонтан его отвлечет. По крайней мере, он хватается инстинктивно за шею с закатанными глазами. Вампиры не шли убивать ее, но эй, ничего страшного: она шла.

По рукам течет кровь. На бутылке кровь. Она спокойнее, чем когда либо.

Резать проще, чем разговаривать с людьми. Может, адреналин, а может ее естественное состояние, суть: как у охотников своя, а у нее своя. У людей есть выбор убивать или нет, отец прав, а теперь пусть задохнется молитвами. Дин отрезает голову потому что ничего личного, бизнес, а Тринити отрезает, потому что никакого бизнеса.

Стоит, с вытянутым вперед осколком. Осколок в продолжение напряженной дубовой руки — имитация факела, чтобы отпугнуть стаю.

Стая собирается и окружает, а Дин не сможет в одиночку размахивать мачете.

Почему-то звуки боя и выброса жидкостей продолжаются в другом месте, но Трин может услышать только глазами, и только картину перед собой.

— Ну? Кто-нибудь еще? — вырывается у нее, но как будто не у нее…

Даже вампиры не торопились подходить ближе, хоть их и запрограммировали. Не угрожала им еще мелкая, окровавленная девчонка с куском бутылки. Даже они напрягаются и задумчиво рассматривают бешеную (без страха, а с интересом, естественно).

Дину бы стоило подойти, отвести ее за плечи назад, буркнуть «извините, сейчас вернусь», но он не в состоянии сдвинуться с места. Стоит так, словно угрожала она и ему, но… его-то как раз она и рвалась защищать.

Смотрел на нее и (черт возьми, Дин!) боялся. На вампиров еще не нападали с бутылкой, а Дина еще не защищала никакая школьница. Честно говоря, можно всей компанией рассмеяться…

Еще бы разобраться, кто в какой команде, потому что вампирам напротив сворачивают головы. А кто сворачивает — люди, охотники, другие вампиры или еще кто — по внешнему виду не понять, хотя… кто расхаживал в дорогих черных костюмах Тринити не знала.

Вампиры со свернутыми шеями складываются пополам и падают. Тот, кого порезали стеклом — давно отлеживался в конвульсиях на обочине.

Трин не знает, кто кому враг, поэтому делает шаг к ближайшему мужчине в костюме.

— На мне это не сработает, — пафосно цокает человек, указывая взглядом на кусок стекла в ее руке, — а вот на тебе — да, — фальшиво улыбается. — Отойди.

Разговоры смешиваются. Головы отлетают. Шеи сворачиваются. Ей кричат «Тринити, уходи», но чей это голос, Сэма или Дина? Не может отличить в замедленной съемке (очень не вовремя, ведь и ее ноги передвигаются, как во сне). Кто именно должен ее спасти и почему ей так важно, чтобы не Сэм? В замедленной съемке отлетают головы и чьи-то галстуки, словно кто-то приехал на бизнес-встречу и плохо договорился. Кто кого убивает — неизвестно, надо спрашивать (с микрофоном), а Трин делает пьяные шаги к церкви. По дороге она режет кого-то еще, кого-то еще… вампира, скорее всего, оставив острый кусок воткнутым в его шею на память.

Где-то там — мутная фигура отца, а может его там уже и не было, ее, и их вдвоем там не было, Трин качает из сторону в сторону… Проходящие мимо вампиры обходят ее, как заразу.

Проходящий мимо другой, человек-костюм — не идет мимо. Кулаком попадает ровно по носу.

И не то, чтобы Тринити никогда не получала кулаком в лицо, нет… В Стэнфорде ей доставалось: фотографии в квартире Дженны тому доказательство. Но Оливер или Кайли не пытались убить, они же были людьми, им бы грозила тюрьма. Они были просто травмированными детьми, которые просили любовь не так и не у тех, ничего сверхъестественного…

А кем бы не являлся человек в костюме — он не человек, и он не боится тюрьмы.

От удара она падает на спину. Не успевает осознать, как за ней наклоняются, тянут за шкирку и бьют некультурно, неэтично, парень девушку, снова.

— Из-за тебя весь этот ебанный спектакль, Тринити, — и еще один удар по разбитому носу, — твой папаша бы давно горел в аду, если бы не ты.

Его раздосадованного, истерического голоса не слышно из-за звона колоколов в голове. Или в церкви под влиянием воскресшего зла. Опять побеждает.

Она не понимает, как быстро течет время, и не слышит, потому что когда ты груша для битья — думать не приходится, но потом, спустя пару дней, она поймет: вампиры бы не стали бить, задрав рукава; они же в первую очередь кусаются. А эти, которые не вампиры, и не загораются при виде свежей крови. Только бери да пей, вроде бы! С носа, с рук, изо рта…

Но у того, кто держит ее одной рукой за шею, а второй разукрашивает непонимающее за что лицо — нет мотивации пить кровь. Вампиры банальные, а эти действуют подло, с подтекстом. И этот бы с радостью, со всем бурлящим желанием продолжил избивать девчонку, оправдываясь личной обидой, но его пинком отбрасывают. Приговаривают «какого черта ты ее…»

Ебанный герой вернулся.

Давайте еще раз. Если бы Тринити разбиралась не только в вампирах, но и в оставшемся сверхъестественном мире, она бы поняла, зачем над костюмом читают латынь, и почему костюм начинает червяком извиваться под чьей-то сдавливающей его грудь подошвой. Костюм дымится. Тринити не видит. Она вообще нихуя не видит, пока пытается разобраться в сплетении криков, латыни, звуков сечи, и запоздалых ударов сердца. Ее больше не бьют, но после каждого поворота глаз — будто лезвие вкручивается в голову; после поворота головы — крошится череп.

Одна мысль все же есть.

Если бы отец не натравил своих цепных псов на Винчестеров — ничего бы этого не было. Или еще лучше. Если бы он не искал ее у Кроули — и она бы не подыхала, и в Кайли бы не пришлось стрелять, и этот блядский Сэм бы не спасал ее из раза в раз, возрождая страницы розового блокнота…

Успел даже случайно в ее детстве покопаться, представляете?

Ей показалось, или мимо нее пролетает черный дым? Откуда ей знать, кто это?

Жаль, но ничего, кроме облегчения она не чувствует, когда Сэм склоняется над ней. Жаль, она обвинит себя потом.

Жаль, что ей не страшно, когда он прикасается к ней. Когда вытирает кровь согнутыми пальцами с носа и губ, чтобы помочь вдохнуть. Она вздыхает и кашляет, пока кровь стекает по подбородку, он не должен, но вытирает… Когда кладет ладонь на затылок (накрывает чуть ли не всю голову) и приподнимает, чтобы оценить по-докторски состояние (заостряет внимание на порезанных руках), приводя в чувства. О, она, бля, вся растекалась в чувствах, в своей кровавой жиже, или это его руки так предательски укрывают одеялом?

Ее взгляд уставший, полумертвый, и оттого — опасно искренний. Смотрит на него уж слишком доверительно и безотрывно, и где-то в горле застревает я скучала, лишь бы не сблевать от сотрясения мозга себе на грудь. Лишь бы он не припомнил потом ее взгляд.

Поднимает четыре пальца.

— Сколько пальцев? — спрашивает, внимательно смотрит в глаза (пристально, как он умеет), пока ее голова покачивается в его руке. Уверенно держит ее, как непослушного щенка.

Брови сдвигаются, пока она смотрит на него, как обычно внимательного и красивого. Правда, успевшего поваляться в траве, земле, или везде.

— Где? — стонет.

Он удрученно, коротко вздыхает, опуская руку на колено.

— Понял. Притворяйся мертвой, — его гипнотизирующий голос выделяется на фоне вампирско-демонской резни. И он почти поднялся, почти ушел, почти покинул ее, а на самом деле она никогда этого не хотела. Слава Богу (если он есть), что ее искренность можно списать на критическое состояние здоровья.

Будь она проклята, если уже не.

А его отсутствия души хватает ровно на то, чтобы послушать бредни умирающей.

— Стой, — она последними силами хватает его за рукав куртки, как уже хватала давно отца, но, сука, Господи, Сэм останавливается и возвращается на корточки к ней. Когда они снова встречаются взглядами, она забывает, что хотела сказать, и продолжает цепляться за уже испачканный кровью рукав. — Отец управляет.

Получается невнятно, Сэм прищуривается.

— Отец? Вампирами?

— Да, — тянет за рукав к себе, — Останови. Дин не сможет.

Она же умоляла Дина, а он слишком добр, чтобы не исполнить ее желание.

(Где-то вдалеке, где никто не видит, отец Тринити и Дин встречаются взглядами. Отец знает Винчестеров, и он напряженно, в ожидании смотрит. Дин не знает ее отца, но он быстро узнает.

Двусмысленные, так много понимающие, но потерянные глаза, пусть и не карие… но наследственные.

Дин продолжает резать вампиров. Отец Тринити не останавливает Дина. Немое согласие.)

Что бы это ни значило. Говорить сил нет, но продолжать прискорбно смотреть в осознающие глаза Сэма — да. Ему не надо дополнительных триггеров, чтобы кого-то убить. Можно хоть сейчас. Можно бесплатно. Можете даже не просить, но…

Просит Тринити, и он напрягается. Да что сегодня со всеми! Даже забытая душа Сэма в аду переворачивается.

— Убить? — уточняет и смотрит.

Что, на вопросах жизни и смерти они вдруг стали заботливыми друзьями?

Она держит его за липкий, бордовый рукав и смотрит. Мычит от не только телесной боли и отворачивается, потому что не хочет соглашаться. Сэм понимает ее с полу-вздоха и убегает, оставляя Тринити притворяться мертвой.

Но в ее дрожащем теле (холод-жар-холод) столько адреналина и ненависти, что послушаться кого-нибудь сегодня не представлялось возможным. Голова падает на бок. У обочины лежит чистый, острый, белый клинок, словно из хэллоуинского магазина. Нет, не стеклянный обрубок, а красиво отточенный серебряный клинок с блестящим лезвием в конце. Переливается на первых лучах солнца, загорает… лежит, как специально оставленный подарок для Тринити. Новый день, новая неделя, а вселенная умоляет согрешить снова, по кругу.

Если бы она знала о сверхъестественном мире чуть больше…

Но она не знает и тянется за клинком. Глаза оценивают его как острый и смертельный, а больше ей знать не интересно. Поднимается на коленках, пачкает вскрытые руки в который раз: кровь уже грязная или грязь на руках кровавая? В любом случае они пульсируют, словно кусочки сердца отбивают ритм в поврежденных конечностях.

(Трин больше не грустный экспонат в музее. Она экскурсовод. Она забирает полезный экспонат и идет убивать посетителей)

Преодолевает некоторую часть пути на четвереньках, волоча клинок, себя по асфальту, и оставляя за собой новые красные пятна. Из носа льется. Но луж здесь уже достаточно. Как на минном поле обходит головы и обезглавленные трупы. Смотрит вперед, чтобы не разлечься с кем-нибудь рядом.

Поднимается, когда снова видит зажженные фары Импалы. Стояла там же, где и затормозил Дин. Сколько прошло времени? Она не могла оценить объективно, но она вернулась, замыкая круг в непонятно какой раз…

А он сам в плену у двух-трех вампиров. Его же мачете прислоняют к слегка надрезанному горлу, только слегка… Почему понятно, что в плену у вампиров? Они единственные заявились на битву не при параде.

Сэм в двух метрах исполнял пожелание Тринити. Подошва снова на груди, а красное, истекающее мачете вежливо у шеи.

Другие продолжали убивать других вне дороги. Сложно было увидеть хоть кого-нибудь и понять, за какую команду мы играем и какой мяч (голову) надо пнуть.

Отпусти его — кричали все друг другу. И Сэм давно мог отрубить лежащему отцу голову, чтобы остановить наплыв кровососов, но он медлит, будто бы душа стучит с обратной стороны земли и умоляет его подумать в последний раз. Какие тогда оправдания у Тринити, идущей напролом, по головам, с клинком?

У Сэма хотя бы нет души. У него практически нет выбора. Понять и простить.

Тринити выбирает.

Пока охотники-вампиры-демоны перикриваются, ослепленная Трин подбегает к отцу только, чтобы вонзить клинок в грудь.

Вонзает. Так бывает.

Наточенный клинок проскальзывает внутрь также легко, как когда-то тонкая веточка в слепленного снеговика. Он слепил его, выше ее на один снежный ком, а она гордо воткнула ветки в качестве маленьких ручек. Легко. Ей не жаль.

Она сломала того снеговика тем же вечером.

Вся жизнь перед глазами должна непременно пронестись у него, но все неудавшееся детство проживает снова она, пока крепко удерживает клинок внутри. Все его уходы и приходы. Каждое его поглаживание по волосам. Каждое «я скоро приду», а приходил он не скоро. Самый последний раз, который проигрывается в голове каждый день, конечно же, проигрывается и сейчас, когда в пустом доме оставались только живая дочь и мертвая мать. Самый последний уход — самый больной.

Она не может простить.

И неужели остальным вампирам настолько жаль, что они замирают? Нарушилось проклятие, или к чему это человеческое разочарование в их глазах? Он кому-то был отцом? С кем-то получилось?

Белая вспышка слепит всех в округе по-настоящему. Так ярко, что на сон не похоже. Флешбеки или магический эффект клинка? Тринити не понимает, и не отпускает клинок, закрывая насильно глаза.

Если бы она знала чуть больше, она бы поняла, что ангельские клинки на дороге не валяются.

Сэм в замешательстве. Но, эй, он же не обычный человек, чтобы стоять и рефлексировать, как его брат. Пока вампиры поставлены на паузу, он ломает правила игры и на повороте сносит головы.

Дин, к сожалению, не может вернуться в игру. Его пугает все. Он понимает достаточно, чтобы в глазах потемнело. Взгляд скачет по важным элементам. Тринити, клинок, замершие вампиры, Тринити, клинок, тринтринтрин… Дин хотел прокопать туннель в ад, но вот он. Седьмой круг. Убийцы. Людей, нелюдей и себя. Они так близки к спасению души, что пора бы расплачиваться. Пора кому-то оставить авансом свою.

— Кас! — рычит в небо, явно не с призывом к доброжелательной беседе. Больше похоже на либо появись, либо начинай прятаться.

Давно он так угрожающе и так беспомощно не кричал наверх.

Кас появляется, словно и не уходил. Словно застывшие, утренние облака над полем боя — его корабли. Касается двумя пальцами Тринити и отключает. Наблюдает, как ее тело безжизненно падает рядом с папиным. Если бы отец мог, он бы простил ее, но не судьба… увидимся в следующей жизни, а лучше не надо. Кас делает уверенные шаги и отключает всех вампиров поблизости.

Демоны добровольно, по очереди отлетают.

Проиграть честно в поединке с достойным соперником слишком не по-демонски.

Дин изнуренно падает на колени и растирает капли крови на шее. Дышит, пытается дышать, и пока даже не смотрит на послушно прилетевшего Каса. Не волнуйтесь, он ему не верит и не будет благодарить за службу спасения. Ангельский клинок все еще торчит в груди вампира.

Сэм, который так же пытается отдышаться, подходит к Дину и допускает ошибку: садится на корточки, и вытирая свои губы тыльной стороной ладони, кладет вторую руку на плечо с фразой «как ты себя ч…» и получает кулаком по лицу. Успевает упереться рукой в асфальт, чтобы не упасть. Если что, в этот удар были заложены последние физические силы Дина… больше он не сможет драться и трясет кулак, охлаждая его.

Наконец-то, он нашел его на поле боя.

Молчат. Ударил так, между делом, и не собирался комментировать, продолжать. Сэм понимает и снова вытирает губы…

В своей ангельской беспардонной манере Кас касается и их голов тоже. Переносит Бог знает куда святую троицу. Ну, просто троицу. По крайней мере, дорога теперь пуста.

Не считая Каса, но… разве его существо материально?

Разве он не застрявшая между мирами молекула?

Эта дорога, вглубь которой смотрит Кас — продольно вскрытая вена. Пролитая кровь красная, свежая, блестит в преддверии нового дня. Кто сегодня выиграл? Лица, оторванные от тела — все еще здорового цвета, только глаза безотрывно куда-то смотрят. Черная, разбитая церковь продолжала стоять, как портал в Ад, и если кому-то еще нужно исповедоваться, заходите, жуки послушают. Солнце подсушивает дорогу, согревая в своих объятиях даже трупы. Вселенной, как обычно, все равно.

Подходит к вампиру с клинком в груди. Лежит, смотрит вопросительно в небо. Понимаю, хотелось выдохнуть Касу… Кас понимает, потому что он тоже часто задает вопросы в позиции снизу и не получает ответов.

Достает из кармана пустую пробирку и наклоняется за клинком: тянет клинок на себя с влажным, приглушенным звуком, словно мясо отделялось от костей. На острие клинка виснут темные кровяные нитки. То, что нужно.

Кас переводит недоверчивый взгляд к солнцу за деревьями и плотными, недовольными облаками. Они смотрят в ответ, уже давно потеряв интерес: «Что на этот раз, Кас?». Ага, еще не хватало объясняться перед звездами, словно не из их пыли он создан.

Начинает идти не дождь, но что-то вроде слабого, ленивого снега. Белые снежинки потихоньку падают и растворяются в крови. Единство с природой и ее круговорот. Трупы еще здесь, но их следующая жизнь — уже где-то там, этажом ниже… Похоже, над Ред-Клаудом действительно плачут красные облака. Хоть кому-то сегодня жаль.

Кас осторожно цедит кровь в пробирку. Ждет, когда сольется достаточно, а если не хватит… в его распоряжении бывший вампир, бывший человек, бывший чей-то отец, а теперь — полный мешок крови.

Наступает новый день, новые семь дней и старое солнце. Который раз?

Известно какой.

По Касу не видно, но его собственные мысли замыкаются вокруг шеи. Душат.

И так по кругу. Который раз?

И так по кругу…