Часть 14. Не думай о слоне (2/2)

— Я буду спать, — отвечает монотонно через плечо.

— Тогда спокойной ночи, — Дин, разговаривающий с дверью, тоже отвечает подозрительно ровно. Но никто ничего не замечает, потому что поглощен собственными переживаниями.

— Спокойной ночи, — интонация, пытающаяся казаться уверенной — кажется банально громкой. Но никто не замечает… И входная дверь хлопает.

Вот и все. Ходить на цыпочках нет надобности, и сооружать спусковую трубу из простыней тоже. В назначенное время можно по-королевски вышагнуть из номера, оставить записку «Прости, Дин. Скоро вернусь» где-нибудь на видном месте (кухонный стол сойдет), сварить кофе, взбодриться и уйти.

Через два часа Дин не вернется. Точнее, вряд ли он вообще вернется ночевать. Точнее… лишь бы вернулся утром в правильный мотель и нужный ему номер, а не скитался на рассвете, пытаясь попасть пальцем по контакту «Тринити черное каре» (так и осталась записана с первой встречи, когда он добыл ее номер у родителей Кайли). Сначала он записал ее как «не-подруга Кайли», а потом, как увидел ее вживую — дополнил контакт индивидуальными характеристиками.

Упав спиной на твердую кровать и оставив ступни на паркете, Тринити подумала, что просто отдохнет. Отдышится, успокоит сердцебиение, закроет глаза и подождет, но кто же знал, что она настолько устала.

Вчерашний день чуть не убил ее, а лучше бы убил, чтобы она не успела схватить дробовик…

Не улавливает момент, когда вместо темноты в глазах начинают сверкать ярко-красные пятна. Джем, вишневый сок или кресла из «Санрайза»? Воротит головой и морщится, потому что хотелось старую добрую темноту, но ярко-красный становился настолько ярким и с настолько характерным запахом, что она побежала со всех ног. И только когда она упала на корточки и закрыла голову руками — белый свет последней вспышки накрыл ее. А после него — на корточках она уже сидела среди елок, в искусственно выжженном кругу.

Около нее разложены заляпанные кровью оружия, как на подбор, и они не ее.

Но в крови ее руки.

На ветках повешены или проткнуты суком люди, и это сделала не она.

Но все лица ей знакомы. Ужас. Дыхание ускоряется с каждым новым, застывшим, знакомым лицом, которое попадается ей на глаза. Она крутится на месте, как на смертельной карусели. И дети (с них капала вода, словно их достали со дна озера и повесили специально для нее), и Энди (с мокрой тряпкой во рту?), и Дженна (проткнутая суком), и Дин… Дин!

Глаза открываются по внутреннему будильнику.

Она поднимает себя с кровати за шкирку, и честно говоря… лучше спать и видеть кошмары, чем отключаться посреди закусочной как робот, у которого села батарейка. На отдышку тратит буквально несколько минут, и даже не вспоминает, где находится. Сидит на краю кровати, словно и не засыпала.

Все еще Лейквуд. Все еще мотельный номер, в котором она одна, надеется.

Глубокая ночь, примерно половина второго. Значит — ей нужно уходить.

Тихо одевается. Джинсы, водолазка, черная куртка на молнию. Складывает вещи обратно в рюкзак и… достает шприц с кровью мертвеца, который лежал на дне, потому что Сэм о ней позаботился. Вспоминает, как он вытащил один из багажника и отдал ей. Кладет шприц поверх всех вещей для быстрого доступа и закидывает рюкзак на плечи.

Осторожно и неестественно медленно нажимает на ручку двери. Щелчка не было, профессионально.

Кромешный мрак. За окнами проезжают машины, но уже реже. Единственный источник света — пару фонарей на улице, но свет до номера не добирался, и теперь понятно, почему не нужны занавески… только вид других окон напротив смущал.

Заглядывает в приоткрытую дверь комнаты Дина. Пусто, нерасправленная кровать. Конечно, разве могло быть иначе? Видимо, могло, раз Трин на секунду прикрывает глаза и выдыхает. Дальше — по плану: кусок бумаги с посланием для Дина кладет на кухонный стол (ничего не чувствует), наливает в чайник воду, берет спичку из коробка на полке, поджигает об коробок и зажигает плиту. Газовая же.

Ставит чайник, следуя плану, потому что только черный кофе способен успокоить ее, как бы спорно не было это утверждение. После выпитого кофе сегодня днем ей стало легче, будто бы кофеин разогнал адреналин по венам, и в том числе — в голове, вытряхнув навязчивые мысли. Только что делать, когда сводит руки?

Трин сгибает и разгибает пальцы одной руки, проверяя их функциональность, как осознавший себя робот. Работают с легкой, неконтролируемой дрожью, словно ей постоянно холодно. Отряхивает руку, пообещав себе, что не будет думать о недуге. Вздыхает…

За спиной раздается щелчок.

Ее взгляд стреляет с чайника на стену перед собой также, щелчком. Сердце пропускает удар, а следующий настигает с двойной силой, такие уж законы вселенной…

Кроме щелчка случилось еще одно изменение в обстановке: стена, полки и плита обрисовали свои границы под влиянием тусклого желтого света. В комнате зажегся какой-то слабый источник, несомненно, а вариантов особо нет, это не президентский номер в пятизвездочном отеле… в гостиной стояла только одинокая бабушкина лампа.

И теперь у нее есть время, чтобы подумать. Кто?

— Скажи, у тебя бывает такое ощущение…

Начинает петь голос с заготовленной идиотской интонацией, а Трин начинает медленно, опозорено закрывать глаза. Проигрыш…

— Нет, не ощущение. Навязчивая мысль, — речь он явно не готовил, но безусловно подогревал эмоцию, с которой начнет читать монолог. — Знаешь, про слона? Когда говоришь себе не думать о слоне? — театральность продолжается, пока Тринити стоит с закрытыми глазами и проглатывает чувство вины, естественно. От нее ждут ответа и она осторожно оборачивается через плечо.

Дин сидел в самой дешевой, театральной обстановке, которую только смог себе позволить. Одна нога под углом заброшена на колено другой с опорой на лодыжку. Включенная лампа с помощью веревочки освещала его сверху, как главаря мафиозной группировки в фильме ужасов. На серую футболку надета клетчатая рубашка, расстегнутая… На тумбочке рядом — что-то недопитое на дне стакана. Его состояние — можно мягко назвать интересным.

И нет, он не пьян, но лучше бы он был просто пьяным. Лучше бы он уже спал в постели самой красивой незнакомки из бара после бурных нескольких раз… Неужели Тринити ошиблась тогда, когда нечаянно уснула?

Нет. Ведь он сидел в кресле, пил и ждал ее.

А она, дура, выходит полностью одетая и с рюкзаком на спине.

Можно, конечно, придумать ночную вылазку в магазин, но Дин в нынешнем состоянии сомневается даже в ее имени.

С уважением разворачивается к нему передом, но не отвечает, понимая, что нечего говорить… В такой ситуации только бежать, но что-то ей подсказывает, что она слишком нервничает, а Дин привык быстро бегать. Скорее всего ее повалят на пол в районе входной двери. Она молчит, он продолжает пристально смотреть, и теперь она оценивает и взгляд: острый, серьезный и с легким налетом сарказма, потому что он заебался. Этот этап следует, когда все остальные этапы принятия у Дина уже пройдены…

— Так вот я говорю себе весь день «не думай о слоне», — на глубоком выдохе произносит он предложение, как будто действительно рассказывал нечто занимательное про сегодняшний день, в котором Тринити не принимала участия, — Когда ты говоришь про Стэнфорд, когда ты звонишь Энди, когда Кас… — он жестикулирует рукой с задумчивой гримасой на лице, и застывает, подбирая подходящее слово, — ведет себя странно рядом с тобой, я снова говорю себе «не думай о слоне», и УГАДАЙ, — он резко повышает голос на последнем слове, заставляя Тринити вздрогнуть, — о чем я весь день думаю?

О, он зол. У него было время подумать о ебанном слоне.

Он думал о нем все время, что пытался не думать. И раз он только шипит, и все еще не плескает в нее раскаленную лаву из пока что спящего вулкана, значит, он вообще не ходил ни в какой бар. Не пил, не развлекался, не трахался. Он решил дождаться, пока сцена развернется сама собой, как перед единственным зрителем в вип-зоне, и пусть антракт длился пару часов — шоу все-таки продолжается… а главный актер — он в кресле.

— О слоне посреди комнаты, — отвечает на свой вопрос тихо, пожимает невинно плечами и показывает рукой в направлении Тринити. — И я не имею ввиду, что ты толстая, ты не подумай… — он решает запить неуместный комментарий, почти сломав постыдную молчаливость Тринити, потому что ей захотелось сообщить, что она поняла метафору без дополнительных уточнений (она приоткрыла рот), но он продолжает: — Я имею ввиду, что спустя столько разговоров, когда я просил тебя не врать… — дальше никакой продуманной речи с саркастическим окрасом нет, и Дин морщит лоб, склонив голову и потирая переносицу. Нервно усмехается, и рука теперь закрывает глаза, но тусклый свет падает на больную, режущую улыбку на лице, — ты снова врешь, — разочаровано, в заключение, по пьяне (но он не пьян), — ты снова врешь, Тринити… — его слова крошатся, как мелкое стекло сквозь пальцы. Если бы он держал стакан, он бы лопнул в его руке, но слава Богу, пустой стакан оставлен на тумбочке.

Больно.

Его голос колол где-то иголкой под сердцем. А его сдержанная ярость, замаскированная в обиженную обертку не позволяла броситься к нему в ноги с извинениями. Тем более, какие извинения, если намечается допрос?

Еще раз. Какие варианты? Ринуться на выход или запереться в своей комнате… Она, конечно, планировала сбежать, но теперь, под его сосредоточенным, обманчиво расслабленным взглядом, можно было только стоять провинившимся солдатиком. Так и стоит, потому что правду говорить не хотелось. Все еще не вариант.

Хотелось извиняться так, как она репетировала. «Прости, Дин», а он бы улыбался и молчал. Уже улыбается и молчит.

Вся эта обида и злость притуплена из-за еще одного обыденного факта — он устал. Как же он заебался наступать на одни и те же грабли, и даже в те редкие дни, когда он старался обмануть окружение и притвориться нормальным — обманывают снова его. И ему опять приходится страдать от бессонницы в кресле со стаканом виски. Как он оказался в этой ситуации?

Как он так быстро оказался у кухонного стола, чтобы взять оставленную бумажку?

Тринити тоже подскакивает к столу, но ее рука успевает только хлопнуть по гладкой поверхности, потому что бумажку забирает Дин и поворачивается с ней ближе к лампе.

— «Прости, Дин, скоро вернусь» — на секунду включает постановочную, выразительную интонацию. — Боже, где же Трин? — градус сумасшествия повышается, и он тянется рукой к веревочке, чтобы выключить лампу. Выключает на пару секунд. Дергает и включает снова. — Ого, уже вернулась? — оборачивается с распахнутыми от удивления глазами.

— Дин, прости.

— Это я уже понял, — трясет руку с бумажкой около виска и говорит строго, до леденящего ужаса в груди. — Что-то еще?

Сдержанная злость уже не такая сдержанная. Теперь она скачет у него по нотам; безумный взгляд то мертвой хваткой впивается в лицо Тринити, то незаинтересованно блуждает по гостиной; то он устраивает себе долгожданный отдых в скрипучем кресле, то он уже стоит на ногах, отчаянно готовый к чему-то.

Что-то еще? Пока нет, нет…

— Я не понимаю, зачем скрывать? — что-то еще оставалось у Дина. — Если у вас свидание в другом мотеле, пожалуйста… — паническое осознание рождается в глазах Трин, пока Дин старается смириться с тем, с чем изначально не должен, — зачем устраивать детский сад…

— Нет-нет-нет, Дин, это не то…

— …с уездом сначала одного, — показывает руками в одну сторону, — потом другого, — и в сторону Тринити, при этом упираясь тяжелым взглядом в стол, — поцелуи в подворотнях, я же все понял, мне не…

— НЕТ! — не выдерживает Трин и выставляет перед собой руки, то ли, чтобы он прекратил раскатывать снежный ком, то ли просто абстрагируясь от оголенного, воспаленного нерва в виде Дина Винчестера, который проговаривал вслух страшные, сокровенные мысли. — Нет никакого свидания, — но не может закончить оправдание, потому что с губ соскальзывает усмешка (будто бы она врала), настолько смешно думать о тайных романтических встречах с Сэмом…

— То есть ты не едешь сейчас к нему?

Твою мать. У Трин глаза горят красным, даже истерический смех растворяется в горле, и она смотрит на Дина через кухонный стол не моргая.

Их голоса начинают накладываться друг на друга.

— Нет! В смысле, не для этого, не чтобы…

— Я думаю, чтобы поиграть в нарды.

— У нас не те отношения…

— А какие между вами отношения?

Свистит чайник.

В виде третьего, кричащего и зовущего голоса на помощь.

Чайник заставляет их заткнуться и послушать раздражающий писк, хотя любой звук помимо повышенных тонов звучал сейчас, как расслабляющая мелодия на сеансе массажа. Они стоят и смотрят друг на друга по-прежнему через стол, не заметив, как оба немного склонялись к нему, чтобы орать продуктивнее. Чайник спасает Трин и дает дополнительное время подумать, какие же отношения все-таки…

Какие-какие… Теперь правда лучше любой болезненной фантазии, в которой убедил себя Дин. И дело не в ревности, какой уж там… Дело в липкой, запутанной паутине вранья, которую кропотливо плели они, а шагнул в нее и запутался в ней Дин. Нечестно, и Трин понимает, и ей жаль.

Жаль, что не покинула мотель через окно своей комнаты.

— Я буду кофе, — неожиданно спокойно констатирует Дин и начинает обходить в стол, чтобы добраться до плиты. Трин инстинктивно обходит стол с другой стороны, словно боится его, и оказывается на месте Дина. Они меняются местами.

— Дин… — все еще хочет успокоить.

— Будешь кофе? — игнорирует, пока возится с чайником и ложками.

Хотела кофе, конечно… но теперь хочется что-то с градусом, хоть Трин и не пьет.

И почему он уверен, что она не побежит к двери без его присмотра? Безграничное уважение к нему не отпускало. Какая-то необъяснимая привязанность не отпускала. Жалость и желание обнять его со спины не отпускали, но она прирастает к полу и продолжает покачиваться на остатках ветра после разрушительного цунами. Сначала обманывать, а потом чувствовать вину? Она не заслуживает ни прощения, ни даже попытку произнести извинение вслух.

— Я говорила, что боюсь его. Это все еще правда, — вспоминает, пока чайная ложечка звонко размешивает кофе. — Ничего другого нет, — даже не может добавить в предложение уточнение между нами, потому что объединяющее местоимение запускало волну мурашек, даже от одной мысли. И потому что «между нами» были отдельные, не связанные между собой происшествия, которые бессмысленно упоминать Дину.

Даже не так.

Дину обидно, что Трин мог понравиться бездушный кусок камня, вместо его брата. В то время, когда он планирует стройку какого-то подобия лифта на нижние, пылающие этажи, чтобы вызволить запертую душу даже ценой своей жизни, то… Тринити он нравится таким? Немыслимо. Но он мысленно, горько усмехается.

Осторожными, контролируемыми движениями подносит чашку к губам. Убеждает себя на разбивать ее об стену. Отпивает.

Со второй чашкой кофе разворачивается и ставит ее посередине стола, как если бы они планировали мило позавтракать.

— Дин, ничего другого нет, — еще раз убеждает Дина, но уже скрипящим, на грани истерики голосом, даже не замечая долгожданный кофе, ради которого ставила чайник. Игнорирует окружение и смотрит ему в глаза, которыми он перестал смотреть на нее. Еще немного (принципиально) елозит взглядом по столу и поднимает его к Тринити, пока делает еще один глоток кофе.

Допустим, ничего нет, возникла редкая, уравновешенная мысль в его горящем чердаке, но скептический взгляд наконец-то начинает блуждать по ее внешнему виду. Он сразу не заметил. Не проанализировал досконально. Был ослеплен ударившим его осознанием с примесью виски, а теперь… Джинсы клеш, застегнутая кожаная куртка, руки с надеждой сжимают лямки рюкзака… Как бы то ни было — она все еще планирует уйти, а объяснениями и не пахнет. Дин застывает с чашкой, поднесенной к губам, пока рассматривает Тринити в своем мучительном ожидании.

Ей жаль, но не до конца.

— Покажи рюкзак, — спокойно и не торопливо произносит Дин, интригующее оставляя чашку на столе…

А вот с этой просьбы Тринити моментально попятилась назад. Речь же шла о Сэме и свиданиях при свечах, какой к черту рюкзак… Неозвученные извинения так и останутся неозвученными, потому что ей оставалось только бежать.

— Зачем тебе рюкзак? — нервно, задыхаясь, отходя назад.

— Хочу себе такой же, давай, — он шагает не спеша за ней, подзывая двумя пальцами к себе, — не заставляй меня гоняться за тобой.

Ну, видимо, погоняемся?

Безразличное, неподвижное лицо Сэма в темноте несомненно парализовало мышцы, но уставшие, ленивые движения Дина, стремительно и непоследовательно ускоряющиеся… заставляли Тринити вспомнить старую-добрую физкультуру. Она всегда хорошо убегала, и на физкультуре тоже… Сердце бьется в ушах и разгоняет кровь по телу, особенно в ноги, чтобы дать силу бежать. Заставить его гнаться за ней, как будто они дети в школьном коридоре?

Какой вынужденный бред.

Но ей по-прежнему стыдно убегать от Дина и разворачиваться к нему спиной… Поэтому рюкзак впечатывается в дверь, когда пятиться больше некуда. Уходить она не пытается. Смотрит на него умоляющими глазами, а он на подходе блаженно улыбается.

— Это смешно, — поднимает к себе руки, готовая защищаться, будто бы от щекотки.

— Смейся, не запрещаю, — он стирает с лица свою улыбку и забирает в плен запястья, которые она любезно ему предоставила. Зачем? Для дела, зачем же еще. Конечно, чтобы развернуть ее себе спиной, используя для опоры запястья, затем плечо, второе… И теперь за рюкзаком не надо тянуться.

Трин не сопротивляется, чтобы не устраивать бои без правил за рюкзак. Молния расстегивается, а шприц лежит наготове поверх вещей… в быстром доступе, как и планировалось. Дин забирает его, не задумываясь ни на секунду, и даже на рассеянном свету отличает бордовую жидкость.

— Кровь мертвеца? Из моего багажника? — спрашивает поворачивающуюся лицом Трин, во второй раз пораженную. Шприцы из своего арсенала, он, конечно же, узнает даже на ощупь, а уж тем более на вид. — Не хватило острых ощуще…

Слишком много происходит в его голове. Ему нужна еще одна бутылка виски, но в мини-баре была только одна. К багажнику был доступ только у него и у Сэма, соответственно, он сейчас активно мешает разворачиваться какому-то дьявольскому плану… Свидание при свечах в соседнем мотеле отпадает.

И эти расспросы про исцеление вампиров.

Он же сказал себе тогда «не думай об этом», а оказывается, надо было НЕ думать, а нападать на Тринити еще утром.

Мысли мухами разлетаются, стукаются, падают, летят снова...

— Почему Кас спрашивал про родителей? — последняя заноза, которая не давала ему покоя. Веки Трин подрагивают, пока все мускулы лица окончательно отключаются. — Ты врала мне тогда, у мотеля? — вспоминает сумбурно все подряд, даже якобы искреннюю историю из детства Тринити у мотеля.

— Нет, — слабо и безжизненно отвечает она, — я думала, он умер, — и всхлипывает.

Кто такой «он» можно понять методом 50 на 50, так как родителя обычно два.

Ей понятно, что выхода нет. Да и Дин на финишной прямой. Осталось взвесить, что больнее: не встретиться с отцом, подставить Сэма или наблюдать, как ломается представление Дина о мире. Дин в данный момент больнее. По щекам текут слезы по двум причинам: Дин, которого обманули раз, и Дин, которого обманули два..

— Он не умер? — спрашивает тихой и… бережливой интонацией. У него хватает сил беспокоиться не за себя. Злиться бесконечно он не мог, тем более, на это подобие детсадовской обманщицы. Подходит к ней ближе, улавливая прячущийся ответ в блестящих глазах. Она мотает головой. — Он не человек? — ох уж эта игра с наводящими вопросами, как из детства.

Приходится переиграть свое осознание в кресле со стаканом виски.

В руке шприц с кровью мертвеца. Вынужденная мера. Защита на всякий случай.

Вопросы про исцеление вампира на заправке. Мечта. Построение плана. Крах.

— Он вампир? — голос Дина спокоен и осторожен, потому что Дин постепенно включается в режим работы.

Но Трин уже не до работы. Вода струйками бежит по щекам, пока глаза неподвижно смотрят на изучающего Дина. Позволяет ему. Кивает головой два раза.

Все.

Ложь раскололась так быстро, даже обидно, даже смешно, должно быть… Сэм, если у него будет передышка между ударами Дина, он посмеется над ее слабостью.

Понятно, что он имеет дело не со служебным романом под прикрытием, а с одной, запутавшейся, брошенной девчонкой. Последнее о чем он должен думать — он думает об этом. Вспоминает, что не хотел увозить ее в Стэнфорд сегодня утром, и вот он, снова не хочет. А какая альтернатива — пока не придумал. Самое лучшее, что у него есть — подвал у Бобби. Спокойно и безопасно, без вампиров.

С Тринити все понятно… но она не могла в одиночку просчитать все возможные развития событий, найти случайно отца, договориться, организовать встречу, украсть шприц с кровью мертвеца (как будто она вообще знала где и зачем), и уехать в рассвет к шайке вампиров. Этот блядский, змеиный план не вяжется с ее заплаканным видом. Ее только укрыть в одеяло и оставить отсыхать под лампой.

Его лоб морщится в болезненном осознании.

Отсутствие Сэма теперь дышит в затылок огненным, драконьим дыханием.

— И этот сукин сын знает? — почти рявкает в пустоту номера. Разворачивается на секунду от Тринити, с одной рукой упертой в бок, а другой — до боли протирает лицо (бросил шприц на пол). — Это его идея? — усмехается в очередной раз этой его усмешкой, которая заставляет Трин спрятаться под закрытыми глазами.

И она плачет уже по третьей причине… Дин обманутый раз, два, три. Самое кровоточащее осознание, отбрасывающее Дина (как щенка) в начало, в Стэнфорд, когда сукин сын убеждал Дина помочь девочке с черным каре… Как же она сама справиться с поисками вампиров… Она подвергает себя опасности… Он и подумать не мог, что причина забрать ее такая извращенная, такая, о которой он не хотел думать, но если убеждать себя не думать о чем-то…

Причина: приманка.

Сэму не нужны были дополнительные причины. Миссия как у посланного на Землю терминатора.

— Тринити, Сэм знал? — он трясет ее за плечи, кричит, приводя в чувства и открывая слипшиеся от слез веки не спеша, потому что терять нечего, уже почти все равно…

Но бесконечно долгое молчание и так было ответом, он знал, он понял, но как же так получилось, что Тринити не сказала… Столько разговоров и ни разу? А почему сам не понял? Лицо не реагирует. Эмоции покинули ее. Если бы ей вонзили нож под ребро, она бы подумала, что просто устала.

— Ты убьешь его? — спрашивает, то ли с заботой о Сэме, то ли просто от отчаяния.

Снова эта его усмешка, диновская, которой он оставляет порезы на барабаной перепонке. Снова. Он усмехается, потому что не хотел крушить номер мотеля и возмещать ущерб завтра утром. Обходится усмешкой, парой шагов в сторону с руками, упертыми в бока и…

— Постараюсь не убить, — почти в шутку, в пустоту, в сторону светящей лампы, но какие тут шутки… мысли сверкают, пульсируют, превращаются в сочные удары по наглому, упрямому лицу. — Подожди, и какой план… — разворачивается в который раз к Тринити, вжатой во входную дверь, хотя никто не вжимает, эх, травмы. — Встретиться с отцом, расспросить про альфу, а тебе он расскажет, потому что ты его дочь?

Когда план проговаривает вслух Дин — звучит моментально тупо. Как будто план начертил десятилетний ребенок и принес на вступительные юр фака… Достаточно самонадеянно?

Но Трин и не много лет. Точнее, план был изначально Сэма.

Трин снова молчит и смотрит с разбитым выражением лица на задающего вопросы. Допрос изнурительный. Кофе уже не поможет. Неизвестно, сколько еще по времени ее будут отчитывать. Тишина отвечает Дину на вопрос. Потрясающая беседа, познавательная, Дину так даже больше нравится.

— Ты никуда не едешь, — подводит очевидный, ожидаемый итог (всеми) Дин.

Очевидное, ожидаемое возмущение:

— Я должна поехать, — включается Трин жалобным и тянущимся голосом, потому что отпрашиваться у Дина — это то, что ей точно не хотелось делать. Спускаться через окно — да. Работать с Сэмом — терпимо. Убежать от Дина — неприятно, но мог быть худшим вариантом из всех, а отпрашиваться, ну Господи… Пристрелите на месте, пожалуйста.

— Нет, ты остаешься здесь, — короткие, безразличные, непробиваемые ответы, и он даже не удерживал зрительный контакт в наказание.

— Дин, это ваш шанс, — в запасе осталось еще капля аргумента. — Ты ищешь альфу для Сэма, но я нашла папу…

— Трин, это уже не твой отец, — повышает голос, как ее отец, которого у нее никогда, в принципе, и не было. И смотрит серьезным, воспитательским взглядом.

Больно, ей очень больно ударяют кулаком в живот, и ее лицо вновь отключается. Слезы льются сами по себе, словно где-то внутри прорвало трубы, а сама хозяйка не замечает поломки. Дин близко, и он смотрит в глаза с надеждой, что она поймет. Она не понимает и отрицает, хочет противно отвернуть голову, но он, предчувствуя, кладет руку на щеку и фиксирует. Мягко, ненавязчиво, так, что холодная и мокрая кожа моментально согревается.

— Как только он переступил порог дома и не вернулся, он перестал им быть, мне жаль — поясняет два плюс два, а она закрывает глаза, выпуская через рот сдержанный, дрожащий выдох.

Под закрытыми глазами темнота — он уходит снова и снова, перешагивая окровавленный, расколотый череп мамы, оставляя Трин плакать на втором этаже в начале лестницы. Жаль, но что лучше? Разодрать еще и шею бедной женщине в порыве голода? При дочке? Жаль.

Жаль, но черно-белого выбора нет. Все варианты серые, как грязевые лужи, и лучше обойти каждую за километр, чтобы случайно не окунуться по пояс…

Дину что, не понятно, что отец поступил правильно?

Не понятно, что он не такой вампир?

— Ты не сказала мне, потому что боишься, что я убью его, — сгибает шею, наклоняет голову и заглядывает в приоткрытые глаза. — Я не стану, — мотает головой для убедительности. Мокрым и растерянным взглядом она пытается сфокусироваться на его взгляде: внимательном, жалеющим, не злым. — Покажи мне его фотографию и я пройду мимо, если когда-нибудь встречу. Пусть живет.

Внутренности скручиваются в тугой узел. Отношение, которое она никогда не получала — она получает от Дина и не знает, что с ним делать. Пугается. Смотрит.

Дин, который отрубает головы потому что ничего личного, вдруг обращается к личному, опасно сокровенному, и вспоминает, что сам когда-то хотел отца. И дело не в том, что он не убьет, оставит его ей, а в том, что — заменяет его ей. Он становится тем, кого у него, у нее не было.

Ее вот-вот стошнит от его заботливого взгляда. Она не заслуживает прощения, а он — заслуживает всего, чего захочет, но мир несправедлив. Никому ничего.

Дин Винчестер еще никогда не был так добр, и вряд ли еще когда-нибудь будет.

Конечно, как и Сэму, она не могла довериться до конца, потому что охота — уже давно въелась им под кожу, и кровь у них наполовину состоит из серебра, а в слюне наверняка найдут следы святой воды… Никто не обещает, что когда Тринити вернется к обыденной жизни, папу-вампира не выследят и не обезглавят, а она и не узнает об этом, если в обыденную жизнь не вернется с найденным членом семьи.

Она запоминает его лицо. Лицо Дина Винчестера в полу-мраке. Его, который простит ей все, что угодно, так и не услышав извинений.

Может, записки на столе хватило?

— Но и ты оставь идею о воссоединении семьи.

Вот оно, условие. Теперь в истерическую усмешку падает Тринити, когда опрокидывает голову вниз, вынуждая его убрать руку с щеки и проследить за движением.

Волосы запрокидываются вместе с головой. Возвращает голову уже с взъерошенным гнездом.

— Не могу, — пожимает беспомощно плечами, заикается увесистыми остатками слез в горле, — у меня никого нет, я не могу… — не договаривает, и обрывается, срывается голосом куда-то вниз, кислорода в легких никогда не хватает, особенно после озера, в котором ей не суждено было утонуть с единственными недо-родственниками.

Она еще никогда не говорила это. Ни вслух, ни ночью про себя, ни криками в подушку. Ничего не меняется, она все еще не может, но первая часть предложения уже сформирована, начало неожиданно положено, ну что за день, что за праздник… На лице слезы, но какая разница, от счастья или несчастья? На столе черный кофе вместо торта. Все живы. Стоит того, чтобы отметить.

Дин забыл, что у него всегда был Сэм, даже когда не было отца.

Он же не мог быть настолько требовательным к девчонке-студентке.

Действительно никого нет. И цепляться за единственного непонятно кого — логично, Дин понимает и кивает сам для себя с разъедающей улыбкой на лице, потому что цепляется вот уже год непонятно за кого. За ненастоящего брата, или настоящего, но уже навсегда измененного, а теперь еще и за Тринити, которая непонятно кто ему, зачем, и почему ее хочется спрятать, как маленькую шкатулку в дальний ящик… Тяжелые мысли сдавливают плечи.

Сглатывает их, как всегда. Как обычно.

Черно-белого опять нет. Только грязевые лужи. И он планирует наступить в самую глубокую яму.

Хватает ключи и куртку с тумбы у двери.

— Поехали.