Часть 10. Pick one? (2/2)
Особенно не случившаяся утруждала. Для Дина пресловутое тиканье секундной стрелки напоминало свист падающей вниз гильотины, мгновенно отправлявшей на свидание со Смертью..
Спина Трин трещала от тяжести трупов. Они уже случились. Они уже два года как случились, но холодные пальцы схватили за шею только сейчас. Мэтт погиб почему-то только сейчас. Слово погиб звучит слишком торжественно, с учетом его клыков во рту, но как иначе относится к людям, которых ты знаешь?
Трин снова стоит у окна, замотанная в одеяло. Несколько раз дергает ручку окна, но окно не поддается. Хозяин мотеля обезопасил свою репутацию даже для комнат на втором этаже. Кто знает, какие наркоманы останавливаются у дорожного мотеля, который назвали в честь одинокой электрической башни напротив? Место не вызывало доверия. И не позволяло вдохнуть свежего воздуха, чтобы прочистить мозги.
Каждая доска выточена здесь для того, чтобы ее скрип сводил с ума. И даже с окна не выброситься, чтобы закончить мучения.
Тринити выходит в гостиную, но оба дивана теперь пустые. На одном из диванов валялось скомканное одеяло. На полу — недоеденный бургер и банка. На журнальном столике — ноутбуки и починенный телефон.
Никому не спится?
В номере точно никого не было. Тиканье стрелки на часах больно отдавало по вискам. Пустынная атмосфера в номере напрягала больше, чем на улице. Хотя на улице тоже никого не было, не считая работающего круглосуточного маркета с правой стороны от входа, через несколько парковочных мест. Хоть какое-то доказательство нормальной жизни?
Осень холодала с каждым ноябрьским днем, но мотель у дороги… Здесь осень наступала быстрее. Машины проезжают, содрагая воздух в порыве ветра и вызывая бодрящую дрожь на коже. Бабочка в коконе (одеяле) переместилась на ближайшую скамейку у двери.
Сверчки в траве тоже пели только по безмятежным ночам, а в мотелях у дороги только такие в наличии. Их монотонное чириканье действовало как снотворное. Жужжание неоновой лампы с надписью Тауэр 64 и постукивание об нее комаров тоже успокаивало сердцебиение. На этот эффект и рассчитывала Трин, когда вышла на свежий воздух. Пустынная обстановка гипнотизировала, как качающийся медальон. Взгляд цеплялся за багажники проезжающих машин и катился с ними несколько секунд, пока машина не исчезала в ночи. Как наблюдать за часами (но она уже давно не понимает стрелок). Несколько машин означало, что прошло больше десяти минут. Монотон усыплял и сглаживал душащее чувство свершающегося приговора.
Машины проезжают, ничего не меняется, лампа все так же мигает, мир продолжается, а виноват ты или нет, миру, к счастью, не интересно… Тяжело поверить кому-то, кроме себя, и принять чужое суждение, кроме своего. Тринити тяжело. Рука, душащая ее во сне, могла быть только ее третьей. Укус жжет. Заражение полноценно, потому что судья стучит молотком только в голове. Голова разваливается в проигрыше. Поэтому она не хотела разговаривать с Винчестерами. Они наверняка бы ее переубеждали. Они, ха… Она прекрасно понимала, кто из них пытался бы ее переубедить и сыграть роль адвоката. Тот, кто сам в это не верит.
Тот, кому бы самому адвокат не помешал…
Никто другой не убедит в обратном. Откуда ему знать, виновна она или нет? Он не был там и не видел возможные пути отхода. Он не знает, сколько раз можно было поступить иначе и спасти кого-то. Он же не прокручивает в голове миллион сценариев и не продумывает новые исходы по ночам?
Не прокручивает же? Спит? Диваны в мотеле пустые и холодные.
Ее глаза вместо трассы видят мираж. Озеро бушует. Оно все еще ищет.
Любая помеха, любой изъян на картине прерывает фокусировку (хотя сонные глаза и так видели размыто). Открывшаяся дверь вдалеке, звон колокольчиков, размытая движущаяся фигура из стороны маркета заставляет переключить внимание. Начать щуриться и заметить уверенную походку футболиста. Затем щелчок открытия бутылки (открывашкой, которую он достал из кармана), звон падения крышки на асфальт и сглатывание напитка на ходу. Как у себя дома. Как дома, потому что другой альтернативы дома нет. Мотелей много, но все эти ночи с бутылкой одинаково спокойны, понимаете?
Потому что от любого мотеля веет безопасностью, ведь, как правило, в нем не надо размахивать ножом; достаточно наличия соли в ящике и пистолета под подушкой, и можно вразвалочку прогуливаться с бутылкой пива, словно не на парковке, а в вишневом саду.
Но в вишневом саду не намного спокойнее, Кас подтвердит. Кас до сих пор летает из одного рая в другой, в поисках тишины, но где же ее найти, когда ее нет в голове? Никакие сады не спасают. Любая тишина запускает процесс самокопания, поэтому Кас чередовал одиночество с беседами о высшем (коротал время) с другими ангелами.
В личном вишневом саду пахнет мокрым асфальтом и выхлопными газами. Он почти проходит мимо Тринити, с горлышком у губ, но останавливается спустя пару замедленных шагов. Вспоминает, что только что увидел и проглатывает пиво. Делает два шага назад задним ходом с мыслью мне показалось или у белого кокона на лавочке черное каре?
Не показалось.
Привет, блин, Дин. Нам все-таки не избежать разговора?
С ним она хотела разговаривать меньше всего, но вселенная слышит каждое не хочу и удваивает наказание.
Сэму было БЫ все равно, сидит она на лавочке или нет. В какой-то степени, от этой мысли свободнее дышится, ведь встретить его у мотеля не представляло проблемы. Да, игнорирование не приятно, но зато не надо тянуть билет и отвечать на не выученные вопросы.
Как сейчас. Экзамен еще не начался, но барабан револьвера крутится, крутится, крутится, хотя у Дина в руке всего лишь бутылка пива…
Дину не было все равно. Он мог пытливо смотреть в глаза, как сейчас, когда они посмотрели друг на друга. Мог молча спрашивать, все ли нормально? Но нет смысла спрашивать: раз ты здесь, значит не нормально.
Мог злиться, развешивать пощечины и говорить да сколько можно этих пряток в четырех стенах, посмотри на меня и ответь, заебала… и не понимать в процессе, что он вовсе и не злился на Трин. Его забота способна задушить преждевременно.
Они не говорят, когда он садится рядом, на другой край скамейки.
Ее голова лишь слегка дергается в его сторону и возвращается обратно. В одеяле тесно, но с Дином по соседству становится теснее, хоть он и не нарушал ее пространства.
Они словно знали друг друга в прошлой жизни, но предпочли забыть. Словно есть столько тем для разговоров, но они уже обговорены отсутствием взглядов. Дверью.
Весь день Дин упорно, незаметно, пытается сказать хотя бы пару ну что, по чизбургеру? или получилось поспать? а Тринити отчаянно делает вид, что не нуждается в помощи. И теперь, когда он сел рядом, все слова вылетели из головы, потому что он знал ее ответы.
Нет и нет.
Как и всегда, неизменно, ее коронное. И он молчит. Раздражает ее боковое зрение своим присутствием, делая несколько глотков пива, словно именно на эту лавочку и планировал сесть, когда вышел из магазина.
Это намного хуже, ведь Трин хотела вновь сдаться и крикнуть ладно, хорошо, поймал, что ты от меня хочешь? но Дин снова не ловит. Ни пистолета, ни сочка в руке, но паранойя развивается автономно. Лавочка одна, а это свободная страна, здесь может сидеть кто угодно, так что…
— Пиво на ночь? — не выдерживает девушка и поворачивает к нему голову. Под одеялом не видно, но ее руки упрямо сложены на груди. На самом деле ей хотелось спросить «долго еще ждать расстрел?». Интонация получилась обвинительной, будто бы она не первый раз делает ему замечание по поводу алкоголя.
Лоб наморщился лишь на секунду, но Дин не повернул к ней головы. Он отдалил бутылку, чтобы рассмотреть ее на свету лампы.
— Работает лучше снотворного, — делает глоток и продолжает нагло не смотреть на нее, прям как и хотела Тринити весь день, не смотрит назло, но теперь назло смотрит Тринити. Он же присел, чтобы поговорить. Может, еще погоду обсудить? — Хочешь попробовать?
Как бы невзначай и не специально смотрит на нее, прикрываясь бутылкой (создавая преграду вместо двери) и одновременно протягивая ее Тринити. Его движения такие спонтанные и ненавязчивые, словно ему было все равно: сидеть здесь, гулять или лежать на диване в номере — фиолетово. Но ведь на самом деле нет. На самом деле в бутылке остался еще один глоток, и он бы мог закончить с распитием прямо сейчас, но он искусственно растягивает длительность бутылки. Делает слишком маленькие глотки или вообще не делает.
Бутылка действительно исполняла роль снотворного, но только до момента, пока он не заметил Трин. Теперь бутылка это оправдание нахождения здесь. И если бы Трин взяла бутылку, она бы сделала один маленький глоток и он был бы бесполезен. Он бы не помог уснуть. Но это повод. Наглый бросок удочки. Они уже разговаривают.
Трин морщится, кривит губы, и насколько возможно отдаляет шею назад подальше от бутылки. Пшеничный запах пробивается в нос без спроса.
— Нет, я не пью.
— Ого, — вскидывает брови Дин и снова смотрит на бутылку, прежде чем вернуть к себе, как бы мысленно извиняясь перед ней за неуважительное отношение. — И давно ты бросила?
Вдалеке проезжает очередная машина. Взгляд забывает уцепиться за нее, потому что пытался смотреть вперед. Не сдаваться. Губы предательски рисуют на лице улыбку, но она мотает головой в отрицании этой же улыбки. Боковым зрением ей не видно его приподнятые брови и, с шутливым ожиданием, выражение лица.
Это риторический вопрос. Это несерьезно. Это повод говорить.
Перед тем как ответить, она выдыхает весь воздух.
— Видимо, не все так плохо, раз я не начала, — в мыслях фраза звучала намного безобиднее и легче, чем вслух. Она не застревала лезвием в животе. И неизвестно, поперхнулась ли она об свой же язык или когда почти весело повернула голову к Дину (увидела его глаза, лезвие наматывает на себя внутренности), потому что хотела продолжить светский разговор. Бессодержательность притупила нервы, но тут же натянула на кулак. Дин не смотрел весело. Она понимает.
(Видимо, все ТАК плохо, раз ты начал)
(Видимо, все не все так плохо, Трин, но у тебя другие зависимости вместо алкоголя. Например, бессонница)
Детская карусель, на которой они просидели около минуты, раскрутилась до тошноты. На размытой от головокружения картине она видит только одно четкое лицо. Хоть Трин и не начинала пить, все же Дин рассматривает ее на наличие других изъянов. Он уже знает один — она не может спать, они же оба сейчас здесь. Вскапывает ложь и бросает ей под ноги, чтобы мысли потянуться к ней не возникло… Глазами ищет правду, которая должна вот-вот политься сквозь заклеенные трещины. И он не против был ковырять их палкой, чтобы развалить оболочку. Пускай сопротивляется.
Если так продолжать смотреть ему в глаза, можно случайно рассказать историю своей жизни. Она резко отворачивается, но он не позволяет.
— Где твои настоящие родители? — строго, без времени на подумать и без возможности пересдачи экзамена. Если бы он знал Тринити дольше, чем одну неделю, он бы позволил себе схватить ее за шкирку, столкнуться лбами, и говорить уже не так вежливо, но они не настолько близки. Вопрос застрял камнем в горле с момента беседы у египетской богини. Хоть какая-то польза от этих чертей. О, если бы проклятие действовало еще немного, он бы нагло им воспользовался, но… он понял, что не должен говорить при Сэме. Мираж на трассе настоящий, волна накрыла, но не с той стороны, с которой ожидалось. Дин впился взглядом и не отпускал (хотел схватить рукой, но может быть в другой жизни). Пускай ее тошнит. — И если я прошу сказать правду, — он задумывается, взглянув на секунду в небо, — не знаю, в шестой раз, — возвращает к упрямому профилю и повышает голос, — то, наверно, Трин, я хочу слышать правду.
Еще пару недель и хождений по несколько часов вокруг проблемы не будет. Сразу в мотель, сразу закрытая дверь и разговор со скрещенными руками на груди, как с маленьким ребенком, пока проблема не решиться. Так поступают в семье, но Тринити неизвестно каково это… Все разговоры в ее сторону кажутся раздражением, а мимолетная забота всегда корыстная. Тринити не понимает, зачем он устраивает пытку.
Ее взгляд бегает из стороны в сторону, не успевая цепляться за машины. Траекторию нарушил Дин Винчестер. Сосредоточиться и спрятаться в одеяле невозможно.
— Мама умерла, папа сбежал, — говорит ровным, непоколебимым голосом робота. Взгляд застывает где-то впереди.
— Повтори? — глаза Дина сужаются, в попытках понять. Голову она больше не поворачивала к нему и оставалась прижатая спиной к лавочке, поэтому он всем телом наклоняется вперед, упирается локтями в колени и поворачивает голову к ней.
— Мама болела. Что-то вроде шизофрении, ей так и не поставили диагноз. Много курила. Пила, — делает акцент на последнем, — Поэтому я не пью, — усмехается в сторону Дина, осторожно касаясь его взглядом и забирая обратно, потому что он не двигается. Не усмехается в ответ, как ей хотелось. Не отзеркаливает и не создает зону комфорта. Бутылка пива осталась приклеенной к руке, потому что Дин совсем забывает про нее. Дин не будет смеяться над детскими травмами.
Если человек не подозревает об их существовании, еще не значит, что их нет, Дин?
Они молчат, потому что Тринити нужно выблевать собственные кишки, прежде чем говорить дальше. Мысли о прошлом отравляли.
— Я плохо помню то время. Помню, что она избивала папу. Умоляла бросить работу, потому что работать на стройке опасно. Говорила, что он должен сидеть дома и присматривать за ней, но он не мог уйти с работы, конечно же… — она продолжает нервно усмехаться и изредка смотреть в сторону, но не на Дина, потому что его взгляд приколачивал гвоздями к скамейке. — Она избивала его. Он никогда не отвечал ей. И так каждый день, — кивает сама себе со все такой же недрогнувшей интонацией. — Он начал возвращаться только чтобы подарить мне какую-нибудь игрушку или помочь с уроками, а потом исчезал на несколько дней. Не думаю, что на работе, потому что он стал плохо выглядеть. И не приносил денег, — Дин и не думал перебивать. Почему-то его глаза напряженно следили за каждым неровным вздохом, а ее даже не дрожали. Можно подумать, она давно выплакала все слезы, но Дин готов поставить все диски с Лед Зеппелин на то, что она еще ни разу не оплакивала ни одну смерть, и… это немного пугало. Боится воды не только снаружи. — Маме тоже становилось хуже. Она боялась, что папа заберет меня, я попаду в плохую компанию и у меня никогда не будет нормальной жизни.
Видимо, где-то между третьей стадией шизофрении и судьбой утопленника лежит моя правда. Постоянно захлебывается и откашливается.
После минуты пребывания в состоянии гипноза с белой парковочной линией, Дин снова укалывает ее взглядом и наконец-то устанавливает зрительный контакт. Они не говорят, только синхронно дышат, но что-то вроде видимо, мама была права у него не хватает духу сказать. Но он думает. И не говорит, потому что Тринити думает тоже самое. Думала что-то вроде я проклята не вчера, а в детстве, ты тоже? Видимо, нужно было сказать вслух, чтобы наконец-то понять, насколько Тринити суждено было встретиться с Винчестерами.
Насколько подозрительно совпадение. Хотелось снова посмотреть с опаской в затянутое небо облаками в ожидании ответа.
Как он сразу не подметил собственные повадки? С каким спокойствием она рассказывала о кошмарах? С каким натренированным отсутствием эмоций реагировала в нестандартных ситуациях? Это же его школа. У нее было время привыкнуть к затянутой веревке на шее, потому что Дин привык к своей точно так же. Он сам ее сплел. Он знает, как чешется шея, и как легко бросаться в пекло, потому что смерть в бою не будет считаться постыдной.
Он знает, что она не виновата в смертях, но знает ли он? Если он будет ее переубеждать, то кто изобрел лекарство? Кто переубедит его?
Все нелюбимые дети тянутся друг к другу, как пингвины, чтобы молча выживать. Нет смысла делиться травмами, ведь все сломанные игрушки сбрасывают в одну коробку. Мы оба знаем, почему не спим в три часа ночи.
— Когда однажды мама взяла нож, я встала между ними, мама оттолкнула меня, а папа толкнул ее. Она упала с лестницы и… — где-то под толстым слоем одеяла она машет рукой, — это все. Папа сбежал в тот же день и больше я его не видела. Вряд ли он жив.
Почему он бросил дочь, ради которой возвращался домой? Шизофрения заразна?
В голове Дин проигрывает разные картинки, которые она небрежно и неумело нарисовала для него (потому что, она, конечно же, не умела рисовать), но его картинки размываются знакомым лицом. Вместо девочки — два мальчика. Вместо игрушки — заряженное ружье. И ему кажется, что им даже повезло, потому что их отец не сошел с ума и не бросил их.
Может, лучше бы бросил?
Не будем раскручивать эту теорию…
— Как ты попала в детдом?
Коротко, с облегчением, выдыхает.
— Пошла в полицию, сказала, что мои родители умерли, а родственников никогда не было. Они отправили меня в Лонгмонт. А дальше ты знаешь… озеро, Стэнфорд, вы.
Звучит как начало стихотворения Блока. Дин утопает в осознании. В своем собственном, но с оттенками Каса, который после минуты пребывания рядом с Тринити поставил вердикт, что их встреча чуть ли не подстроена. И теперь разные голоса перебивают друг друга, накладываются один на один и синхронизируются в одну идею: Трин преследует сверхъестественное всю жизнь, теперь на очереди Винчестеры, как последний босс на последнем уровне сложности. Ей явно повезло меньше.
— Я не знаю, как, но, — задумывается вслух Дин и засматривается на те же проезжающие машины, словно они были безопасным полем зрения, — к сожалению, мы должны были встретиться. Мы ищем альфу, а ты как-то связана с теми вампирами… — но на этом нить в клубке застревает, будто ее кто-то удерживает, — мы не знаем как связана, но мы работаем над этим. Сэм, — вспоминает и жестикулирует руками, которые он все еще держал на коленях, — Сэм прямо сейчас работает над этим.
Сукин сын не умеет спать.
Дин попался на свою же уловку в круговороте разговора, потому что не заметил, как дрогнул голос. Подошва скользит, с края обрыва полетели камни. Он поперхнулся и прокашлялся, словно сказал то, что не должен был, хотя… в чем заключался секрет? Что Сэм умеет читать газеты? Или в том, что съехала интонация непобедимого Дина Винчестера… Но Тринити не нужно слышать помехи, чтобы самой дернуться и заострить внимание.
Какая разница, что именно делал Сэм, раз было произнесено имя Сэм. У Тринити включается режим побега, но в одеяле по парковке будет очень странно убегать… Поэтому она, как натянутая струна продолжает сидеть на лавочке, думая, не подслушивает ли он каким-нибудь шестым чувством? У него наверняка есть все десять. Какая ирония, теперь Дин смотрит вперед и не разворачивается к девушке, вынуждая ее вопросительно рассматривать затылок.
— Что с ним?
Не будем раскидываться именами… Они оба знают, с кем.
Она знает, что он ушел читать газеты, она подслушивала под дверью. Поэтому вопрос где он ей не интересен.
Дину хотелось, как обычно, сказать, что все нормально, и задохнуться.
Теперь, чтобы воссоздать легкость и непринужденность разговора усмехается Дин и трет переносицу, словно Трин задавала глупые вопросы, не стоящие его внимания. На самом деле его внимание не позволяло спать по ночам. Не позволяло видеть сны, потому что ему частно снился маленький Сэм, который просил хлопья на ужин. Градус алкоголя рубил намертво, чтобы помнить сон не представлялось возможным. Он превращался в такую же неспящую машину, как и брат, только с той разницей, что Дин не высыпался. Плохо, но тогда внимание на эмоциях притуплялось и он мог концентрироваться на работе… Работало лучше энергетика.
О, она ткнула его же палкой прямо в кровоточащую рану, но ее то хотя бы засохшая…
— Тяжело объяснить, — губы мечутся между защитной улыбкой и ровной, железной линией.
Дин вдруг примеряет на себя роль допрашиваемого о сверхъестественных событиях… осталось ему добавить ты не поверишь, а Тринити ответит а ты попробуй, чтобы вселенная схлопнулась.
— Да, мне тоже было тяжело объяснить, — почти сарказм, почти молниеносно и без запинки отбивает хитро брошенный мяч Трин и выигрывает матч. Дин отпускает схватку с машинами и разворачивается к ней с легким удивлением на лице. Она рассказала то, что не хотела и теперь ему придется рассказать то, что он не хочет. Честно? Но Дину неприятно, когда его же заклинания используют против него. Он сыграет по правилам, если правила уважают обе стороны, поэтому ему ничего не остается…
— Он был в аду и оставил там душу, — на секунду поджимает губы, уменьшая значимость сказанного. Смотрит вперед с слегка наморщенным носом.
Сам того не замечая, Дин нерешительно обвиняет брата в отсутствии души. Случайно, ведь он представлял нынешнего Сэма, который разгуливал в позаимствованном обличии, словно каждый день Рождество. Подарков не надо, только дай прострелить кому-нибудь голову, и чтобы оттуда посыпались конфетти. Его нервы на пределе каждый раз, когда он разговаривает с ним, ведь больше успехов он добивается в разговоре со стеной. Стена позволяет высказаться. Позволяет, иногда, проиграть в поединке с кулаками Дина.
А Сэм каждый раз словно отнимает у Дина пистолет (аргументы), разряжает его, и смотрит: хочешь драться?
Сэм бы не позволил себе проиграть. И он, как изящный стратег, жонглирует больными точками Дина, но он не замахнется первым, чтобы в конце дня виноват был кто-то другой.
— Ад. Это возможно?
— Да, я проверял, — на выдохе отвечает Дин, выпрямляется и возвращает туловище к лавочке, полностью облокачиваясь на нее и скрещивая на груди руки.
— Ты тоже был в аду? — еще больше распахивает глаза Трин, неотрывно смотря.
— В свое оправдание, мы каждый раз перед этим спасали мир. Или друг друга.
А есть ли существенная разница, между мир и друг друга? Им явно повезло больше, теперь подмечает Трин, потому что никто из них не был одинок. Что бы было, если бы они не были братьями? Если бы боролись с нечистью по одиночке? Как быстро и в какой последовательности бы погибли?
Или как Тринити. Так бы и остались жить, поджидая смерть за углом. Надеясь.
Слишком много бесценной информации теперь витает в воздухе. Теперь эта информация может быть использована против вас. Но раз они рассказали, значит они доверяют друг другу? Слишком невероятное волшебство для Дина Винчестера. Даже если бы богиня Правды захотела выудить из него эмоции, он бы откусил себе язык и не поддался, но… он рассказывает добровольно Тринити и не чувствует ничего, кроме как вылеченной спины. Легкости на плечах. Облегчения после утомительного забега. Легкого дуновения ветра на волосах. Запаха вишневого сада, которого здесь нет, но он существует в пространстве между ними. Работает лучше успокоительного…
Дину Винчестеру вредно чувствовать себя так расслаблено. Он вспоминает о проблеме Сэма и снова тяжело, сдержанно дышит.
— Значит, у него нет души, и поэтому он… — в заключение пытается подобрать слова Трин и крутит пальцы вокруг пальцев, уже давно вытащив руки из-под одеяла. Поэтому он, поэтому он… такой бездушный? Такой безэмоциональный? Такой, сука, проницательный, потому что его мозги не заняты самокопанием? Вечно не смотрящий на тебя, но видящий насквозь? Всегда с руками в карманах, но одна секунда невнимания, и нож уже придерживает твой подбородок? Красивый, когда челка спадает ему на глаза и он откидывает голову, чтобы вернуть ее на место? О последнем не принято думать, ведь это не важно, это его очередная мышеловка, для таких, как Трин.
Поэтому он…
— Да, поэтому он, — не дослушивает Дин и торопливо ставит точку самостоятельно, чтобы не дай бог услышать подходящие Сэму эпитеты. Дин и так все перебрал. И бесчеловечный, и грубый, и ебанный ублюдок, но да ладно… Ему бы не хотелось пополнять словарь через девичью призму, иначе он совсем умом тронется. Но у Трин так или иначе застревает в глазах что-то отчаянно невысказанное. Давно сформулированное, но сдержанное. Что-то, в чем она была уверена, но если Дин не хочет говорить дальше, послушная девочка не станет давить. Что ж, Дин не послушный и он станет. — Скажи, ты боишься его?
Можешь не говорить, ты ведь уже сказала когда-то имя Сэм.
Любая реакция сейчас — неправильная реакция. Любое отлынивание от ответа он воспримет, как положительный ответ, а слишком длительное раздумие — тоже. Если Дин спрашивает, значит он уже знает. И к счастью, Трин тоже успела считать его манеру напряжено разговаривать и одновременно имитировать спокойствие. Его манеру невзначай касаться взглядом, чтобы подмечать любые изменения на лице собеседника, и тут же задавать вопросы. Она молчит, а потом усмехается, но блин, Трин… это же он так делает, когда не хочет говорить.
Он невольно касается взглядом ее губы, на которой при свете вывески отлично видно засохшую царапину. Царапина его злила. Доказательств нет, есть только теории на детективной доске, и он бы мог сейчас… Нет, он не станет.
Она перестает улыбаться и сглатывает. Кивает самой себе, в одобрении своего придуманного только что ответа, своей классической полуправды…
— Дин, — его имя ее голосом звучит слишком аккуратно, так, как он не заслуживает, — просто мне иногда кажется, когда он разговаривает… — взгляд копает что-то на асфальте, тоже ищет там нормального Сэма Винчестера? Но откуда ей знать, какой он нормальный? Дин бы рассказал, но одной ночи не хватит. — Он каждый раз что-то недоговаривает. Скрывает.
ОН скрывает, не я, очевидно. Оправдание.
Она отдает ему на съедение полуправду, недосоленный и недожаренный ужин, и даже дарит невинный, открытый к осуждению взгляд. Дин охотно его принимает, ест так, словно ему неебически вкусно, с нейтральным выражением лица, всматривается, сдерживается, кивает самому себе, что не будет раздирать ее на кусочки, не в этот раз, и не ее, и опускает с пониманием голову.
— Добро пожаловать в клуб, — тогда нас таких двое, кому что-то кажется.
И он делает последний глоток пива.
Запрокидывает голову, опустошает бутылку, возвращает голову вниз и застывает. Следом застывают остальные части тела. Внимание привлекают зазвиневшие колокольчики, которые задевает открывшаяся дверь магазина. Первой выкатывается тележка, наполненная пятилитровыми бутылками воды, затем цоканье каблуков, длинные ноги, юбка, в общем… не очень прилично одетая девушка. Щекой и плечом она придерживала телефон, в который что-то, хихикая, бормотала.
Почему она привлекла внимание?
Она явно не типичный покупатель. Уже пол четвертого. На ногах порванные колготки, на бедрах красная кожаная юбка, на плечах черное пальто. В любое другое время, Дин бы обратил на нее внимание с другим намерением, возможно, с легкой ухмылкой на лице, хотя… чересчур худая и неухоженная, не в его вкусе. Сейчас он обращает внимание на слишком высокие розовые каблуки, которые цокали в сторону единственного грузовика на парковке с надписью U.S. Postal Service.
Дин с Тринити синхронно поворачивают головы, как обезьяны в зоопарке, следя за походкой блондики. Тележка громко звенела по неровному асфальту, каблуки отбивали свой ритм. Двое недвигающихся людей на лавочке похожи на манекенов. Если не присматриваться, то они похожи на дефект зрения смотрящего. А вышедшая из магазина и не присматривается.
Она открывает заднюю дверь грузовика, как умелый дальнобойщик. Продолжает увлекательно говорить по телефону, одной рукой и одной ногой закатывает внутрь тележку. Бутылки воды в почтовый грузовик… не совсем очевидное применение.
— Тебе не кажется это странным? — сквозь зубы, не двигаясь, проговаривает Трин. Словно они тоже являются частью картины и нарушать ее краски неестественно.
— Проститутка-дальнобойщик? — уточняет Дин также спокойно, но намного расслабленнее Тринити. — Не каждый день увидишь.
Одной ногой, точнее, одним каблуком она захлопывает дверь. Обходит грузовик, забирается по ступенькам и садится на место водителя. Словно водит каждый день. Словно закупается водой каждый день. Только откуда знать людям на лавочке, что происходит рядом с Тауэр 64 каждый день? Они видят уже тысячу раз нарисованную картинку в первый раз и удивляются…
— Видишь чьи номера? — присматривается Дин к отъезжающему грузовику.
— Да, Денвера.
Грузовик оставляет за собой едкий дым, когда съезжает на трассу и исчезает, как и все до него проезжающие машины. Взгляд цепляется за уезжающие колеса в последний раз, но этот раз был осмысленным. Не просто, чтобы найти опору для мыслей, а этот грузовик и был инициатором мысли.
— Что ж, значит следующая остановка Денвер. Идем спать или принести второе одеяло?