Часть 8. Молчание в деталях (2/2)

Дин ищет способ не убить Тринити Паркер. И закрывает глаза.

До Колорадо оставалось пара часов.

***

Они останавливаются в ближайшем мотеле.

Хоть это и не машина, но воздух в номерах мотеля тоже въелся в стены и в постельное белье. Будто в каждом номере в Штатах они уже были. Будто они все одинаковые или у них в головах сплошная амнезия, чтобы обманывать себя. Множество мотелей — это и есть дом. Они знали с порога, где чья кровать, хотя еще ни разу на них не спали. Если им не нравилось расположение стола, Дин ногой подталкивал его до нужного места.

До места, в котором он рисовал стол в своей голове. Именно так стоит мебель в их несуществующем доме.

Дин бросает две сумки на пол у кроватей.

— Располагайся. Чувствуй себя как дома.

Какого дома? Что там есть? Я не знаю, что это. Разве ты знаешь? Место это или люди? Говорят, что дом — люди, но в таком случае я буду жить под мостами.

Раз вы считаете это домом, значит, здесь для вас есть все элементы дома, так что это? Вы впервые перешагнули этот порог, и уже кажется, что можно выдохнуть и уснуть, как будто обстановка до боли приятная. Твердый матрас? Сломанный душевой шланг? Маленький заедающий телевизор? Или пиво, которое тут же кладется в холодильник для охлаждения. Как будто пиво и пульт от телевизора защищали лучше всяких магических знаков на стекле.

Вы разбрасываете повсюду свои вещи, как талисманы, иначе можно сойти с ума. Иначе можно не доехать до следующего города.

Тринити кладет куртку на свободный диван в гостиной. Кажется, он настолько твердый, что даже куртке больно.

Хлопает холодильник, открывается бутылка, где-то в стороне скрипит стул и слышится включение ноутбука, шелест газеты. Тишина почти не действовала на нервы. Звуки не вымученные. Винчестеры отдыхали перед экраном ноутбука. Сейчас протекали секунды спокойствия, но Тринити не понимает, почему они спокойны, ведь они вот-вот начнут говорить про убийства в Колорадо.

Как сумасшедший дом, в котором единственный нормальный становится не прав.

Наш карточный домик построен вырезками из газет и склеен засохшей кровью. Располагайся. Держись подальше от окон и не дыши слишком громко, чтобы не сдуть соль.

Трин медленно отходит на кухню, еле-еле касаясь паркета, чтобы не спугнуть бережное нажатие клавиш на клавиатуре. Звуки клавиш были похожи на легкий, зарождающийся дождь. Кухня и гостиная были одной комнатой, так что они все видели друг друга.

— Так это самоубийства? — уточняет Дин, пройдясь беглым взглядом по статье в интернете. Сэм сидел, откинувшись на спинку стула, за столом, который казался для него нелепо миниатюрным. Ноутбук лежал на раскрытой газете.

— Похоже. Все способы разные, — Дин делает глоток со сложенными руками на груди, словно слушает прогноз погоды и он его не радует. — Единственное, что их связывает, — это местоположение. Лонгмонт, Колорадо.

Рука Трин застывает в раковине, и вода, которую она наливает в стакан, начинает переливаться через края. Где края? Ей уже не видно стакан, не видно границ, только руку, застрявшую в море соленой воды, но это не море, и вообще вода кажется нарисованной акварелью. Дженна? Она не убирает руку.

— И что, Кроули думает, вампиры стали слишком сентиментальны и начали прыгать с крыш?

Трин замечает стекающую воду по руке, по запястью; с мокрого прилипшего рукава водолазки вода стекает так же, как из стакана. Трин быстро закрывает кран. Дождь теперь идет и из крана, преследует в надежде утопить даже под крышей? Ее первый вздох режет горло, будто бы она минуту не дышала.

— Это не монстр, Дин. Он же сказал.

— Все, что мы убиваем, — это монстры.

— Я имею в виду, монстр высшего ранга. И мы не убьем его, а схватим.

Тяжелый выдох старшего накаляет обстановку, потому что не убивать нечисть противоестественно для Дина. Слушать кого-то и подчиняться кому-то кроме отца — противоестественно. Каждая его внутренность начинает нервно дергаться и сопротивляться, когда нужно изменять принципам и стелиться перед кем-то красной дорожкой. А еще хуже, если это для демона. В такие моменты хочется быть перевертышем, чтобы разодрать кожу в клочья и расхаживать в мясной обертке, на них нет унизительных демонских взглядов.

Дин вздыхает еще несколько раз, с бутылкой пива у виска.

— Ладно, кто первая жертва?

— Эм, — Сэм выпрямляется и возвращает пальцы к ноутбуку, чтобы пролистать статью вверх. — Семья Мэддисонов, почти полтора года назад.

Стакан с водой разбивается об холодную плитку.

Стекло и воду не отличить на белой плитке, они все слились в одно целое, словно вода из крана размыла границы даже за границами крана (логично), и теперь ей вообще не видно. В глазах — дрожит вода. Отовсюду хуячит дождь.

Сэм и Дин застывают. Смотрят.

Тишина свистела в ушах, готовая в любой момент оторвать аорту.

— Простите, — быстрее прерывает тишину, потому что еще секунда и Трин крикнет ей заткнись. Она стоит над разбитым стаканом с повисшими в воздухе руками, словно разбиться может любая другая вещь, например, ее жизнь. — Простите, не отвлекайтесь. Я уберу.

Нет, она уже размазана кровищей по футбольному полю.

Трин уходит быстро и аккуратно, невольно перешагивая каждую плитку, и дальше — паркет, пол лава, словно стекло разбросано везде. Теперь она не верит стаканам. В черном списке уже не остается места.

Трин исчезает в коридоре, пока взгляд Сэма провожал ее спину, понимая. Дин уже снова вчитывался в статью.

Недолго. Все-таки нужно было поспать.

В час ночи тишина казалась гробовой, но действующей на нервы.

Ее хотелось прибить, как жужжащего комара.

Не спалось в машине. Кто сказал, что лучше будет спаться на диване?

Полная темнота вызывает еще больше недоверия, потому что она не могла контролировать ситуацию. Любая ножка стула могла воткнуться ей в шею, пока она спала.

Дело ведь не в матрасе или в горизонтальном положении, а в дыханиях, которые слышались за стенкой. Кто эти люди и люди ли это? Дверь в их комнату плотно закрыта, а если там дьявольские ритуалы? Стаканы на кухне хотят меня убить? Они начнут лопаться, как только я захочу сделать попить воды, жить? Часы на стене странно тикали, она им не верила. Стрелки хотели ее успокоить, убаюкать и заставляли уснуть, ведь каждое тиканье повторялось и обещало повторяться, все будет хорошо, время идет так же, как и раньше,

но я не верю времени.

Ей кажется, что она уснет, а стрелки остановятся или пойдут обратно. А когда она проснется — это будет очередной сон. Поэтому она хочет запомнить, сколько сейчас времени, чтобы утром ее не обманули, но сколько же сейчас времени?

Она не может посмотреть, она не знает точно, где висят часы, она может только догадываться и вслушиваться.

И все же монотонное тиканье обманывает ее, заставляя поверить, что любые звуки ночью — тишина, и она засыпает. Она не знает, сколько времени проходит, но просыпается она тогда, когда все еще темно. Лунный свет, прямо как в гостиной у Дженны, падал на приоткрытую дверь в их спальню с двумя кроватями.

Трин просыпается, будто ее хватают за шкирку и достают из-под льда. Горло хрипло хватает воздух. Она поднимается в положение сидя так резко, что голову простреливают молнии.

Шея с укусом все еще болит. Колени все еще болят. Жизни все еще нет.

Она пристально смотрит на приоткрытую дверь. Она хорошо запомнила обстановку вещей вокруг себя перед сном, она же не дура (да, часы ее наебали, ну и что), и приоткрытая дверь вызывает в ней приступ.

А еще, где ее рюкзак?

Она не помнит, приносила ли она его из машины или нет. Если нет, то он просто на сидении, а если да, то приоткрытая дверь вызывает еще больший приступ. Если рюкзак был здесь, то его здесь больше нет и Тринити все-таки обманута.

Все-таки она не может запоминать так хорошо, как это делала на чистую голову в Стэнфорде. Сейчас — она хочет есть и хочет спать, но не может сделать ни того, ни другого. Блять, так где же рюкзак? Ее руки начинают чесаться, и она опускает ноги на холодный паркет.

Он не скрипел.

Но она боится, что от дивана до двери паркет усыпан разбитыми стаканами, как красная дорожка, давай иди, я посмотрю на цирковой номер..

Она идет на носочках и не осмеливается заглянуть в приоткрытую дверь спальни. Часы все еще тикали, но, кто знает, они могли застрять на месте. Тринити нужно на улицу, на парковку, заглянуть в окна машины и понять, кто сошел с ума. Ведь так не хочется сходить с ума…

Она обувается у двери. Куртка осталась висеть на спинке стула.

Кладет пальцы на ручку двери и нежно жмет вниз. Дверь щелкает, но не открывается. Трин жмет еще раз и дергает в обе стороны, но дверь так же стоит на месте. Обманывает ее? Стоит, смеется и показывает пальцем, дура, опять поверила, что все так просто…

Трин начинает лихорадочно дергать ручку двери, словно это могло помочь проснуться. Окей, не открывайся, но что нужно сделать, чтобы выйти из коматоза?

Кажется, она стояла на мягкой поверхности, которая липла к подошве. Похоже на песок, но если посмотреть вниз — соль.

Сердце билось и выпрыгивало из груди. Датчик бей или беги мигает снова, скорее всего, он просто глючит. Она не знает, как ощущается инфаркт, но думает, это он, приближается сзади. Ребра трещат, кислород исчезает, и приходится жадно хватать его ртом, чтобы выжить, боже, что нужно сделать, чтобы выжить, почему они устроили ловушку или это очередной розыгрыш от мертвого Мэтта, это вообще была его голова, отрубленная от тела? Ты рассматривала? Вдруг везде валялись манекены, а тебе лишь бы поверить, потому что во все, что истекало кровью, поверить легко, даже стараться не надо. Вот же они, лежат и не дышат, как обычно, ложись быстрее рядом, чтобы не попасть в мясорубку.

Как выжить?

Она дергает дверь, думая, что ей конец. Осталось биться кулаками и орать: «Помогите».

И в чем она не права?

Сквозь шум в голове она слышит два коротких шага и оборачивается, схватившись за дверь обеими руками. Словно она могла стать мягкой, послушной, открыться наконец-то, стать взбитым тестом, которое проглотит Тринити и спасет, но…

Дверь была дверью. Предметы не оживали и не бросались в пляс, но мыло перед глазами погружало в сон.

А Сэм был настоящим, и он стоял напротив, заслоняя собой голубой свет из окна ванной комнаты.

Разбитый стакан, ты это подстроил?

Ему не нужно с ней разговаривать, чтобы услышать. Ей достаточно перелить воды, засмотреться в кран, и Сэм уже знает правду, а разбившийся стакан, ну… Тут даже он бессилен. Даже мышеловки не нужно разбрасывать, она сама копает себе яму и ложится. Тринити буквально развела руками и крикнула сдаюсь.

Она не видит его глаза в темноте (они опять растворяются в ней. И в темноте). В ее голове он пришел ее убить.

Так мы и стоим друг напротив друга. И что бы ты сейчас ни сделал — я боюсь. Губы сжаты, но грудь заметно поднимается и опускается. Темнота в коридоре сближает с ним, сливает в одно целое и неразборчивое. Подстава. Хочется включить свет и выставить границы, показать мое и твое тела, вот их четко прорисованные края, не размазывай черной краской, сливаться и размазываться можно только на холсте, а они живые вроде бы. Но я боюсь шевельнуться, а границ, краев я все равно не вижу. Плитка белая, вода прозрачная. Ты весь черный, и тебя никогда не видно, потому что ты этого не хочешь.

Прямо сейчас он мог касаться своей кожей ее кожи, но Трин не поймет, потому что не ощущает себя материальной.

Он был в обычной футболке, но это маскарад, она знает. На самом деле он нихуя не обычный. На самом деле домашняя футболка ни о чем не говорит, он все так же мог прострелить череп через секунду и сделать глазок в старой двери, которого там не было.

Но я не боюсь пистолета в руке. Я боюсь просто его рук. Того, какой он есть без вспомогательных предметов, уже достаточно, чтобы бежать. Одной потенциальной зарисовки достаточно, чтобы бежать, спотыкаться и бежать.

Я тоже готова на все. В любую секунду ударить и бежать, но…

Все проще, чем кажется?

Он поднимает темную вещицу на уровень ее глаз. Ее идиотское дыхание застывает. Глаза приглядываются и рассматривают очертания, ищут границы у предмета в его руке. И Тринити понимает, что он держал ключ.

— Попробуй с ключом. Думаю, поможет.

Попробуй не выламывать дверь, тебя никто не режет, ты спишь.

Говорит он как на стендапе без зрителей. И Тринити бы посмеялась, если бы не была в ужасе от… человека, который лишь принес ключ от двери, которую она чуть не выломала.

На вопрос ты в порядке? уже не ответишь враньем. Паранойя и паническая атака налицо, доктора не надо. Можно сразу браться за скальпель (ключ).

Трин все еще задыхалась и даже не скрывала.

Он не спрашивает ты в порядке? как Дин, потому что уже знает. Контрольные вопросы для поддержания разговора не включены в прошивку.

Трин где-то между его головой и дверью, в пространстве без гравитации, кивает головой, типа да, ключ — это хорошо, это логично, это ты круто придумал, ого, вот это я не подумала, что дверь на ночь люди закрывают.

Ключ врезается в скважину на уровне ее виска. Поворачивается в ее голове. Заводит шкатулку, чтобы послушать отрепетированную речь, но что-то внутри барахлит. Каждый поворот перезапускал систему. Каждый поворот — аккуратная работа скальпелем, подчиняйся или иди нахер. Доктор не нужен, смотри, есть отличный хирург без образования, но со стажем. Поверишь? Не факт, что вылечит, ведь он и не пытается, он только вскроет посмотреть для научных целей. И где такие дуры рождаются?

Вскрыл череп. То есть дверь.

Замок щелкает, и ключ остается в скважине, типа смотри, я отпускаю тебя, хаха, беги.

Ключ наверняка в крови, а в виске наверняка отверстие.

И Тринити бы с радостью оценила заботу и воспользовалась шансом открыть дверь, чтобы уйти, только вот дверь открывается внутрь, а он все еще стоял напротив. Уходи, но не совсем. Попробуй, я посмотрю. Она остается стоять прижатой спиной к уже открытой (ключом) двери, но какая разница, закрыта она или открыта, если ключ предназначался для нее.

Ее бесят его спокойствие и правильное дыхание (это просто месть).

— Где Дин? — не сдерживается она и спрашивает то, что не хотела. Вообще-то на языке было где рюкзак?, но так как дверь ломалась, потом открывалась, голос в коридоре говорил уверенно, а в соседней спальне все еще тихо, значит, здесь только они. А рюкзак, Дин, пропавшее фото — все закручивалось в смерче с тобой в эпицентре.

Он усмехается слишком искренне. Трин только слышит и видит, как дергается голова в сторону и челка падает на лоб. Настолько ему было смешно слушать детский лепет. Но это же он завел шкатулку?

— Я передам, что ты им интересовалась.

Скользкая тварь.

Ее дыхание останавливается и замирает. Игры. Он играл и выигрывал, потому что знал карты, а Трин сидела с трясущейся колодой в руках и продумывала следующий шаг, будто шанс еще есть, есть.

Где Дин? потому что одних глаз Тринити на мокром месте будет достаточно, чтобы оправдать сломанный нос Сэма.

Карты известны, ладно-ладно, ничего, у меня еще завалялось несколько тузов в (мокром) рукаве, хотя ты выиграешь с шестерками, надеюсь, они тоже не размокли, не смялись, не слились с кожей, как пространство и время в сантиметрах между телами.

Он не отходит от нее и не дает двери открыться, несмотря на то, что открыл ее сам минуту назад. Если он откроет дверь, а за ней — вип-пропасть в ад, она не удивится.

— Он говорил, ты не настоящий Сэм, — летит в оправдания Тринити, лихорадочно бросаясь песком в песочнице, умри, отъебись от меня. Разговор с задних сидений машины ей было хорошо слышен. Она надеется, что сможет уколоть его методами, правдой. — Кто ты?

Ей известны только его внешность и имя, и, если он вдруг скажет, меня зовут Том, Джек или Алекс, какая разница? Какой правильный ответ для Тринити? Кто такой настоящий Сэм или настоящий кто угодно, стоящий перед ней без имени, как ей узнать? Поставь сейчас десять разных версий Сэмов, разве она угадает, какой из них с душой? Поэтому это было еще одной причиной, по которой Дин не хотел находиться с Тринити в одной комнате: она знала его ненастоящего брата, а понять, в чем заключается трагедия, ей не суждено.

Уходи, Три, я позвоню, когда найду Сэма. Познакомитесь в лучшие времена, если выживешь, когда они будут, если будут, не будут.

— А кто ты? — шепчет приторно-сладкий (ее тошнило от сахара) голос из темноты, опять, чтобы обмануть. Опять спи, я буду рядом, чтобы спалось хуже. В мертвой тишине голос казался низким и хриплым, режущим воздух тупым предметом. Он аккуратно порезал воздух на стекляшки, чтобы кормить ее стеклом по расписанию. На, глотай, вдыхай, исполни еще один фокус с разбитым стеклом. — Что там в Колорадо, а? Расскажешь? — она при смерти хватается за него взглядом (хочется руками, но не осмелится), лишь бы за что-нибудь, чтобы вытрясти из него капли жалкого сочувствия, но у него — нет границ, перед ней одно большое размытое пятно, и оно расширяется и заполняет коридор безысходностью, как черная дыра. Тринити бы надо бежать, но, походу, он опять прав, потому что глаза не в состоянии фокусироваться и увидеть. И, если бы ее коленки подкосились, он бы все равно поймал ее за талию и держал, поглаживая волосы. Что там в Колорадо, м (шептал бы нежно)? Это какой-то цирковой номер? Кто-то говорит слово Колорадо, а ты бьешь стаканы? Прости, но если мы едем в Колорадо, придется обзвонить все закусочные и попросить спрятать посуду, или ты все-таки расскажешь? Ее грудь поднимается и опускается, словно в любой момент Трин начнет хрипеть и хвататься за горло. — Или я сам расскажу, а ты поправь, если я что-то упущу из виду.

Она точно знала, какие две точки искать в темноте. И если их в действительно не было, то сознание Трин рисовало два красных лазера. Когда он дергал головой в сторону, окну открывался проход к двери и половина его джокерской улыбки сверкала в темноте. Остальной поток света горел на Тринити. Словно и луну он тоже приручил для допросов в мотельном номере.

Допрос такой: я рассказываю всю правду, а ты впитываешь и пытаешься не соскользнуть вниз под стол.

Что бы он ни знал, это не нужно знать кому-то еще. Даже Тринити, потому что мозг не для того бережно стирал воспоминания, чтобы какой-то Сэм Винчестер запустил программу отмены. Потому что информация полезная, информация поможет в нашем деле, поэтому хватит играть в прятки, у тебя предметы все равно плывут перед глазами, а у меня работает ночное зрение.

Она либо застревает в раковине, либо на футбольном поле, но и там, и там — тонет.

— Можешь молчать.

Разрешает.

Спасибо, я помолчу, но теперь назло хочется говорить: А ты кто, а, кто ты, ты ненастоящий, ты придуман в моей голове, и нож твой тоже игрушечный, а я без крови в венах манекен, поэтому не смогу умереть.

Разрешает, отпускает, но в ту же секунду переигрывает. Трин чувствует на запястье не свои пальцы. Не свою кожу. Возможно, это и ее пальцы, просто темнота атрофировала конечности. Мы же без границ, какие, к черту, конечности. Часы в гостиной все-таки не идут, все-таки обманул и сломал, поставил на паузу, чтобы конец (конечность) так и не наступил. Чтобы они болтались где-то посередине в невесомости коридора, в которой темнота — это не причина, а следствие. Ничего нет в нас (у меня еще нет, а в тебе уже) и между нами, соответственно, тела размыты без причины. А разве можно винить невесомость в случайном столкновении тел?

Темно и не видно, где там чьи запястья и кто в этот раз умирает под его давлением…

Наконец-то она перестает задыхаться и умолкает, по щелчку (его) пальцев. Пальцы не ее, а запястье ее, потому что ее вторая рука свободна (она только что размяла ладонь, чтобы проверить), значит, что сжимает запястье Сэм Винчестер. Точнее, его большой и указательный пальцы. Отвел ее руку немного в сторону, чтобы с его высоты он мог дотянуться до ее повисшей руки. И только сейчас по ушам бьет ее же сердце, и она осознает, как громко.

Как же тупо, по-детски и предательски громко, как будто взял непослушного ребенка за ухо и потащил на кухню спросить, кто разбил стакан…

Она знает его реплику, прежде чем он ее скажет. Потому что теперь соединяла не только ночь, но и электричество, которое передавалось из ее грудной клетки в его. Но электричество не запускало его застывший камень. Камень от дефибриллятора не запустится. Он взял запястье, чтобы показать ей самой, как глубоко она завралась. Доказывать нечего, помнишь?

— Твой пульс все равно слышно через стену.

Молчи сколько угодно, из-за твоего сердцебиения содрогается вся комната, а я не сплю.

Он не спал. У него был время сломать часы, заклеить стакан для второго раунда, спрятать ключ, убить всех соседей, скучно же, сука, Трин?

Вряд ли он слышал пульс сейчас. Трин не слышала. Только писк, белый шум, видимо, это язык ненастоящего Сэма, но слух плохо воспринимает частоту машин. Трин кажется, что рюкзак она все-таки забыла в машине, а все остальное — придумала, потому что сходит с ума. Потому что все еще мокрая трава, трава на коленях, и пуля в голове, в ноге, а остальные пули летят мимо, но они вернутся бумерангом, ты же их сделал самонаводящимися с моим именем в программном коде, так часто вводил Тринити, что устал, заебался и начал просто жать 33333333333.

Он заставлял Трин послушать свое сердце, привет, доктора не надо, вы вскрыты, и отпустил. Нежно, обманывая, любя. Как научился, как помнил из прошлой жизни. Но места прикосновения продолжают пульсировать. Теперь непонятно, где слушать сердце, ведь билось оно сильнее всего на запястье, а в груди — тихо.

И как ни в чем не бывало он делает шаг назад, как будто он просто сходил в туалет и теперь идет обратно в спальню. Будто часы можно запускать обратно, пробел во времени стерт, нас двоих здесь не было, а если и у кого-то будут фотографии, то черным квадратам никто не поверит.

— Если ты хотела попасться полиции, выходи через пару часов, когда начнется утренний патруль. Спокойной ночи.