Часть тридцатая, в которой Артемий Бурах наконец вспоминает, что значит - быть живым (2/2)
Артемий, кажется, впервые услышал от него такую простую ругань. Слово было грубым в его устах, почти горьким, и это означало лишь одно - Даниил Осипович неимоверно устал. Вероятно, это была последняя капля его терпения. Артемий молча вдавил кнопку вызова диспетчера. Ни ответа, ни гудка. Система была мертва. Он попытался раздвинуть двери - створки не поддались ни на миллиметр.
- Надо звать на помощь, - констатировал Артемий.
- Зови. Может, через неделю услышат, - отозвался Данковский. От дикой, накопившейся усталости, головной боли и очередной неудачи за этот бесконечный день его голос стал совсем бесцветным, - Идеально... Просто идеально. Венец дня, я бы даже сказал.
Один из лучей, пробившись сквозь решётку, падал прямо на профиль Данковского. Он освещал скулу, часть щеки, ту самую, где во сне была едва заметная родинка. В холодном, жёлтом свете из шахты кожа казалась почти прозрачной, фарфоровой, проступала тонкая сеточка сосудов у виска. В дореволюционном лифте было совсем неромантично, он был похож на клетку; здесь воняло мочой, и стены были такими замызганными, изрисованными граффити и матерными надписями, что даже Артемию было неприятно их касаться. А рядом стоял человек, с которым его связывало непонятно что, но уже, кажется, неразрывно. Который просто вот так приснился ему однажды утром, и даже об этом не подозревал.
И вопреки всему, вопреки усталости и неуютности момента, Артемию всё равно стало... тепло. Спокойно. Будто этот ужасно выматывающий день должен был закончиться именно так.
Данковский наконец поднял голову. В полосе жёлтого света его глаза казались огромными и абсолютно чёрными.
- Какой же это всё бред, - прошептал тогда Данковский, не то ему, не то самому себе, под нос.
Он говорил о своём тяжёлом дне. Но эти слова отозвались в Артемии совсем по-другому.
Чтобы не сойти с ума от этой внезапной внутренней круговерти, Артемий схватился за единственную конкретную проблему, которую сейчас можно было разложить по полочкам. Проблему, которая волновала его уже пару месяцев. Опека.
С его малышами нужно было что-то придумывать: они не ходили в школу, учились только благодаря Артемию и Даниилу Осиповичу, и, вероятно не так, как это было нужно. Это было неправильно.
В обеденный перерыв, вместо того, чтобы дремать на стуле в цеховой будке, он отправился в районную управу. Петербург в конце февраля был чудовищно переменчив. Утром могло пригреть обманчивое, жёлтое солнце, растопив снег на крышах в грязные, тяжёлые капли. К обеду, будто спохватившись и пожалев о минутной слабости, небо хмурилось и засыпало улицы колючей, мокрой крупой, превращавшейся под ногами в серую, скользкую жижу. Внутри Артемия тоже была питерская весна - талая вода стыда, подмерзающая корка здравого смысла и прорывающиеся сквозь неё ростки чего-то нового, страшного и неудержимого, чего он называть не спешил и не хотел.
Артемий постоял в очереди к единственному работающему окошку, чувствуя, как на него косятся бабушки в платочках и угрюмые тётеньки. Когда подошла его очередь, он глухо пробурчал.
- Справку нужно. Куда обращаться, если… дети без присмотра. Чтобы им помочь.
Женщина за стеклом, с лицом, выражавшим хроническое недосыпание и глубокое презрение к роду человеческому, посмотрела на него, словно он принёс ей дохлую крысу.
- Органы опеки. Отдел по делам несовершеннолетних. В соседнем здании, - отчеканила она и тут же отвела взгляд, принявшись что-то яростно чирикать в толстой книге, - Не задерживайте очередь.
В соседнем здании, которое оказалось тёмным коридором с рядом дверей, обшарпанных и без табличек, его ждал новый уровень абсурда. Молодая, уставшая женщина в очках, представившаяся социальным работником, выслушала его сбивчивый, намеренно туманный рассказ («знакомые дети, родители неизвестно где, живут у старушки, а я так, сосед, беспокоюсь…») и вздохнула так, будто это была тысячная подобная история за сегодня. Кабинет её был довольно аскетичным, маленьким, со светлыми стенами и какими-то покосившимися грамотами с сертификатами, висящими на них.
- Гражданин, чтобы начать процесс установления опеки или даже временного попечительства, нам нужны документы. Хотя бы документы на детей. Свидетельства о рождении. Без них мы даже установить личность не можем. И заявитель должен иметь постоянную регистрацию в городе и доход, достаточный для содержания. У вас это есть?
Артемий молча покачал головой. У него была временная прописка в коммуналке, хрустящая в кармане, и зарплата разнорабочего, на которую еле тянул себя, двоих детей и ещё по-соседски подкармливал Евдокию Кузьминичну.
- Доход есть, - сказал он, - Прописки постоянной нет.
Она положила ручку и посмотрела на него прямо.
- Молодой человек. Вы хотите оформить опеку. Но у вас нет ничего. Нет правового поля, на котором можно начинать. Вы же понимаете, что первое, что сделает опека при вашем обращении - заберёт детей в приёмник-распределитель? Пока будет установлена их личность, пока будет идти суд о признании их оставшимися без попечения родителей... Вы для них в этой ситуации - посторонний взрослый. Вы не родственник. Временного попечительства, пока шли бы поиски родни, вам не дадут. Ваша жилплощадь, которая, простите, и не ваша вовсе, и доход для двух детей…
Она вздохнула, будто Артемий её очень утомил. Артемий сидел, сжав кулаки на коленях. Каждое её слово било в одну точку, подтверждая его самые мрачные догадки.
- А если… не обращаться? - глухо спросил он.
Она посмотрела на него ещё внимательнее. Подняла бровь.
- Жить как живёте. Пока никто не сигнализирует. Но это как ходить по тонкому льду. Соседи, школа, участковый - всё, что угодно может стать поводом для проверки. Однако в вашем случае я бы рекомендовала обратиться в соответствующие службы, - она стянула очки с переносицы, протирая их, - Детский дом - не такое ужасное место, как вы себе это представляете. У детей хотя бы будет шанс на образование. Они ведь, как я понимаю, даже не посещают школу?
Артемий промолчал.
Женщина пожала плечами.
- Вот видите.
- Нет, - сказал Артемий, мотнув головой, - Детского дома не надо.
- Тогда я ничем не могу вам помочь, - отрезвляюще отозвалась женщина.
Артемий получил официальное подтверждение безвыходности. Всё было ровно так, как он думал.
Чтобы оформить что-либо, нужно начать с розыска родителей или установления факта сиротства через суд. А это - внимание. Внимание милиции, соцработников, судов. Пока он будет собирать бумаги, детей определят в приёмник, а оттуда - в детдом. Он представлял лицо Мишки в казённом интернате, её замкнувшуюся, одичавшую злость. И ладони сами собой сжались в кулаки. Его котят охраняла тишина. Любой шаг к легализации грозил им потерей. Если он хочет увезти их отсюда - в степь, к Горхону, к солнцу, в тот маленький, понятный ему мир, который ещё остался в памяти - ему нужно официальное право. А его нет. Без опеки он - просто взрослый непонятный мужик, пытающийся вывезти чужих детей в другой город. Это похищение.
А остаться здесь, в этой серой, давящей неопределённости…
Мысль вернулась к Данковскому.
Остаться здесь - значило остаться рядом с ним. С этим человеком, который теперь будил в нём не только странную теплоту, но и что-то новое. Что-то, что было очень тяжело признать. Уехать в свою провинцию означало бы вовсе разорвать эту зарождающуюся, мучительную и необходимую связь; оставить его здесь одного с его демонами, молчаливой травлей и пустыми стаканами. И Артемий этого делать тоже не хотел. Он снова был в ловушке. В ловушке из чувств, которые не мог принять, ответственности, которую не мог оформить, и будущего, которое он не мог разглядеть.
Артемий вышел на улицу. Крупный, мокрый снег снова сменился холодным, пронизывающим дождём. Этот город не щадил его. Швырял из стороны в сторону, будто проверяя на прочность. Что ж. Артемий Бурах не из тех, кто легко сдаётся.
Вернулся он домой поздно, промокший и промёрзший. Однако вид, который он застал на кухне, заставил его немного оттаять.
Спичка и Мишка, вместо того чтобы тихо сидеть за уроками или своими тайными делами, устроили возню. Они не кричали и не хохотали - были слишком вышколены улицей для открытого безумия. Просто дурачились. Спичка, расправив плечи (он заметно вытянулся за последние месяцы), пытался удержать Мишку, которая, извиваясь угрём и щекоча ему бока, норовила вырваться и избежать участи быть вновь причёсанной и заплетённой. Они смеялись - почти неслышно, но смеялись. И в этой расслабленности, которой раньше не было, Артемий с изумлением увидел главный результат своих усилий. Дети чувствовали себя в безопасности. Достаточно, чтобы позволить себе быть просто детьми.
- Эй, вы там, - позвал он, стряхивая с куртки воду.
Мишка, воспользовавшись моментом, выскользнула из захвата брата и шмыгнула за спину Артемия, ухватившись за его промокшую куртку. Спичка уже был тут как тут.
- Так нечестно! - фыркнул он.
- Отстань!
Артемий, не раздумывая, провёл защитный манёвр. Он мягко, но неуклонно отстранил Спичку, который уже с азартом нацелился вытащить сестру из-за его ног, и в один плавный жест подхватил Мишку, посадив её к себе на плечо, как мешок с картошкой. Только, ясное дело, бережнее. Та охнула от неожиданности и вцепилась пальцами в его отросшие волосы.
- Ну что, сдаёшься? - спросил Артемий, обращаясь к Спичке, улыбнувшись и глянув поверх его головы.
Напротив них, в коридоре стояли Евдокия Кузьминична и Данковский. Старушка смотрела на эту сцену с умилённой, чуть грустной улыбкой, будто вспоминая что-то давнее. А Данковский… Данковский стоял, прислонившись к косяку, со стаканом чая в руке. Он скользнул взглядом по затаившейся Мишке на плече Артемия, по его большим, твёрдым рукам, удерживающим её. И в этот момент Артемий, отбиваясь от попыток Спички дотянуться до сестры, поднял глаза и встретился с этим взглядом.
Шум, смех, возня - всё отступило на второй план, слилось в фон. Артемий, с растрёпанным Спичкой на одном плече и цепляющейся за руку Мишкой, стоял в прихожей. И понимал, что, кажется, теперь он конкретно вляпался. Ничего не изменилось. И всё изменилось бесповоротно.