ИНТЕРЛЮДИЯ II. В которой Даниил Данковский поступает в институт (1/2)
Солнце, беспощадное в северных широтах, висело в мареве над серыми кварталами хрущёвок.
Даниил летел домой, почти не чувствуя под ногами горячего асфальта. В кармане его дешёвого, но аккуратно выглаженного пиджака лежало заветное извещение о зачислении в Первый Медицинский институт. Он сдал. Прошёл. Сам, без протекций, без блата, без связей отца. Только его голова, его знания, его бессонные ночи над учебниками на кухне - когда все спали, при свете лампы, прикрытой газетой.
Он спешил домой, и его потная рубашка под пиджаком липла к спине, в груди заполошно колотилось сердце.
Тот экзамен длился вечность. Он сидел в самом конце аудитории, у окна, за которым пыльно зеленели кроны каштанов. Солнечный зайчик медленно полз по его билету - №17. Он знал. Знал до каждой маленькой карандашной пометки на схемах в старом мамином учебнике. Он и отвечал-то меньше пяти минут – профессор, сидевший в приёмной комиссии, сказал ему «достаточно» и поставил пять. Даниил сдержанно кивнул, собрал свои бумаги и вышел, не чувствуя ватных ног. Только на улице, когда горячий воздух ударил в лицо, он позволил себе выдохнуть. Сжатый кулак в кармане разжался. И он побежал.
Он ворвался в квартиру, распахнув дверь с таким грохотом, на который никогда не осмелился бы в обычный день. Окно на кухне было распахнуто настежь, но с улицы не шло ни малейшего ветерка, только гул трамваев и запах свежего асфальта – у их дома проводили работы.
Вера Николаевна, стоявшая у раковины, обернулась, вытирая мокрые руки о фартук. Она увидела его лицо - раскрасневшееся, сияющее, с глазами, в которых горели настоящие звёзды - и всё поняла без слов.
- Ну что? Сдал?..
- Поступил, - он вытащил бумажку, протянул ей, - Документы отнёс. Приказ подписан. С первого сентября - студент.
Он стоял перед ней, и в этот момент они оказались одного роста. Они смотрели друг на друга, и в глазах матери он прочёл всё: гордость, облегчение и ту самую бесконечную веру в него. Она рассмеялась - звонко, по-молодому, так, как он не слышал уже много лет.
- А я знала! Знала!
Она не стала смотреть на бумажку - отшвырнула её на стол и схватила его за лицо обеими руками, ещё влажными от воды, тиская. Её ладони были прохладными и шершавыми от работы.
- Вот он, мой доктор! А ну-ка, дай на тебя посмотреть!
Даниил, оглушённый этим шквалом, пытался отбиться, но это было бесполезно. Его собственное лицо расплывалось в глупой улыбке, которую он тщетно пытался сдержать, закатывая глаза.
- Мам... Ну, прекрати…
Но прежде, чем он успел что-то возразить, она стремительно развернулась и направилась к серванту, где стоял старый, видавший виды катушечный магнитофон Яуза. Она ловко заправила в него катушку и щёлкнула кнопкой.
Это была песня «Лесной олень». По какой-то неведомой причине любимая песня матери. Она пела её, стирая бельё; пела, стоя в очереди; пела себе под нос, когда было особенно тяжело. Даниил уже знал весь текст наизусть. Потому что слышал её тысячу раз, кажется, не меньше.
- Ну, что стоишь? - она резво потянула сына к себе, взяла за руки, - Танцуем! Внимание, внимание - будущее нашей медицины! Пам-парам-пам!..
И она, его маленькая, невысокая мать, повела его в незамысловатом, домашнем танце. Они кружились по крошечной кухне, задевая стулья и смеясь. Даниил сначала смущался, но потом поддался этому порыву, хохоча вместе с ней.
- Ну всё, всё!.. Ради бога, мама, перестань!
Если бы она его когда-то слушала. Вера Николаевна, конечно, не знала никаких красивых па. Вся её хореография ограничивалась редкими походами на свадьбы подруг в молодости. Поэтому она встала к нему боком, обхватила его талию одной рукой, другую его руку вытянула вперёд, будто руль.
- Держи курс! - скомандовала она, и они начали раскачиваться с ноги на ногу, точно неуклюжая, но очень старательная лодочка на волнах.
Даниилу было восемнадцать. Он только что поступил в медицинский. Он был взрослым, умным, будущим врачом. А сейчас он хохотал, как пятилетний, пытаясь не наступить маме на ноги и не врезаться в стол.
- Мам, мы сейчас всё вокруг побьём!
- Ничего мы не побьём, мы непотопляемые! Ну, пошёл!
Это было нелепо. Смешно до слёз. И в этом нелепом танце, слабо напоминающем вальс, в этом дурацком раскачивании из стороны в сторону, вмиг растаяло всё его напряжение последних лет. Испарился страх перед экзаменами и постоянное чувство, что он недостаточно хорош. «Отлично». Ему поставили «отлично» и даже не задали дополнительных вопросов.
Но через какое-то время дверь отворилась.
На пороге замер отец. Он стоял там, как всегда: суровый, в выглаженной гимнастёрке, несмотря на жару. Его лицо, испещрённое морщинами, ничего не выражало. Оно вообще редко что-либо выражало. Осип Петрович взглянул на них: на жену, танцующую с сыном под легкомысленную музыку, затем – прямо на сына. В комнате повисла ледяная пауза. Звуки магнитофона застыли в оглушающей тишине. Его отец имел поразительное свойство портить даже самые не омрачаемые моменты в его жизни.
Но мама не остановилась. Она лишь крепче сжала руку сына, продолжая улыбаться, глядя прямо на мужа вызовом в глазах.
Осип Петрович помолчал, придавил всех своим присутствием; затем направился в комнату, ни на кого больше не глядя. Конечно, он всё понял, но не сказал ни слова. Ни «молодец», ни «поздравляю», ни даже едкого «развлекитесь».
Ему не нравился выбор сына. Ему всегда всё не нравилось. Даниил к этому давно привык.
Он почувствовал, как улыбка застывает у него на лице, как внутри всё сжимается в знакомый, тоскливый ком досады и злости. Опустил глаза.
Заметив это, мама лишь поддела его за нос и подмигнула. Точно так же, как хитро подмигивала маленькому Дане, когда он в детстве расстраивался из-за отца. Будто у них был свой маленький заговор против него. Всегда.
- Не обращай ты на него внимания, - понизив голос, проговорила она с нестираемой улыбкой, - Знаешь же, какой он.
«Какой он» был тираном. Беспощадным по отношению ко всей своей семье. Но Даня больше не был маленьким мальчиком, которого можно было игнорировать или унижать.
- Знаю, - бесцветно отозвался он.
- Ну, вот, - она кивнула и сделала магнитофон чуть тише, - Торт-то ты купил, надеюсь?
- Торт? - Даниил изогнул бровь, - Мама, дорогая. Вы что, клад откопали? Или там, в буфете, случайный рубль завалялся?
Мама похлопала на него глазами.
- Да хватит тебе занудствовать! Для такого события я готова и последние копейки из кошелька вытрясти, - он закатил глаза, когда Вера Николаевна настойчиво подтолкнула его в спину, - Давай-давай, шуруй. В булочную - шагом марш!
- Ты просто искала предлог выгнать меня в магазин?
- Вот видишь, какой ты умный - сразу догадался! По пути зайдёшь. Нам нужно молоко, капуста…
На столе, поверх старой, с протёртыми цветами, клеёнки, стояло главное доказательство сегодняшнего праздника - то есть, торт. Ели молча. Тишину нарушал только звон ложечек о фаянсовые тарелки и тяжёлое, размеренное жевание Осипа Петровича. Он сидел во главе стола, как инквизитор, и его присутствие нависало над ними грозовым облаком. Вера Николаевна, напротив, пребывала в лёгком, нервном движении.
- Ну, рассказывай же, Даня, - начала она слишком громко и бодро, - Как там было? Народу много? Экзаменаторы строгие?
Даниил, сидевший напротив отца, почувствовал, как под взглядом матери и давящим молчанием отца его плечи снова напряглись. Он откашлялся, стараясь, чтобы голос звучал ровно и негромко, без намёка на триумф.
- Да, много. Очередь была, - сказал он, глядя в свою тарелку.
- Ну, понятное дело! - мама улыбнулась, стараясь разбавить атмосферу. Она всегда старалась склеить их безнадёжную семью хотя бы в какое-то подобие нормальности, - А ты? Не растерялся?
- Нет, - коротко ответил он, - Билет попался хороший. Семнадцатый. По нервной системе. Я его хорошо знал.
- И что, сразу пятёрку поставили? - мать наклонилась вперёд, её глаза сияли.
- Да, - Даниил кивнул. Честно говоря, он не хотел этого обсуждения при отце. Каждое слово о его успехе казалось ему сейчас дерзкой провокацией.
- Ой, да что ты! - Вера Николаевна всплеснула руками, её радость была такой искренней и такой хрупкой в этой гнетущей атмосфере, - Ну, я всегда говорила, что ты у нас мальчик умный.
Даниил сидел, сгорбившись, но внутри него всё кипело. Утренний восторг сменился холодной, навязчивой мыслью: а что он скажет? Он ждал. Ждал хоть чего-то. Проклятья, насмешки – буквально чего угодно, кроме этого всепоглощающего, обесценивающего молчания.
И отец заговорил. Обращаясь не к нему, а к матери.
Таким тоном, как будто обсуждал с ней погоду за окном.