Часть девятнадцатая, в которой бьют куранты (1/2)

Это был тот Новый Год, когда ему, кажется, было шестнадцать. Тот самый возраст, когда уже не мальчик, но ещё и не подросток, и уж тем более совсем не мужчина - какое-то неловкое, промежуточное существо.

Они вдвоём с отцом накрыли стол в их старом доме. Ничего особенного: салат из варёной свёклы с чесноком, который Артемий натёр сам, пока отец ровными, точными движениями резал отварную говядину. Соленья из осенних запасов; чай из трав, удушающе пахнущих степью даже в этот зимний вечер.

Ёлку принёс отец. Украшали вместе: старыми стеклянными шарами и потускневшей мишурой. Артемий в самый последний момент водрузил на верхушку картонную звезду, обклеенную фольгой. Отец посмотрел на неё, ничего не сказал, лишь кивнул - значит, одобрил.

Сидели на продавленном диване, застеленном тёплым колючим одеялом, тарелки на коленях. По маленькому чёрно-белому «Рекорду» шла новогодняя передача. Смех, блёстки, песни - какой-то далёкий, нереальный мир, словно с другой планеты. Тишина в комнате была наполнена свистом ветра в щелях и тихим потрескиванием дров в буржуйке. Рамы подрагивали от каждого порыва. Здесь же, в их комнате, пахло хвоей, варёной картошкой и «звёздочкой», которой отец всегда мазал виски от усталости. Артемий чувствовал этот запах с детства; он был такой же частью отца, как его широкие ладони и суровый взгляд.

- Ну, - сказал отец глуховато, когда они доели и поставили тарелки на стол. Их разговор иссяк ещё час назад. Но вечная тишина между ними была привычной. Не тягостной. Почти уютной.

Он крякнул, приподнялся с дивана и достал из кармана своих неизменных рабочих брюк потёртый бумажник, вынул две хрустящие трёхрублёвки - целое состояние для подростка. Разгладил и положил Артемию на колено.

- Сходи к своим. Погуляй. Нечего со стариком сидеть в такую ночь.

Его рука, широкая, с короткими, сильными пальцами, привыкшими готовить тинктуры и накладывать шины, похлопала Артемия по коленке.

- К реке только не ходите, - добавил он, уже отворачиваясь к телевизору, - Прошлую зиму-то помнишь?

Артемий кивнул, хотя отец не видел. Помнил. Их река, грязная и тёмная даже летом, зимой становилась совсем коварной. Лёд нарастал неровно, пузырями и наплывами, с торчащими из него мусором и ветками. А под этой обманчивой коркой, в кромешной тьме, тянуло с бешеной силой ледяное, неумолимое течение. Горхон душил тех, кто ему приглянулся…

…Прошлой зимой Горхон забрал ребёнка. Девчушку, которую искали всем их небольшим городком. А нашли только весной, когда лёд пошёл трещинами. Артемий помнил, как отец вернулся тогда с того берега, сел на табурет у двери и долго, молча, растирал свои широкие ладони тряпкой, смоченной в спирту, хотя они не были грязны. Растирал до красноты, с каким-то ожесточённым, сосредоточенным упорством.

- Я недолго, - сказал Артемий в пустоту, отряхиваясь от жутких воспоминаний, - Спасибо.

Отец лишь махнул рукой – мол, иди уже.

- И ещё… - сказал отец снова и замолчал, будто ища нужные, не сентиментальные слова, - Голова чтоб на месте была. Завтра с самого утра помогать мне идёшь.

- Понял, - кивнул Артемий, поднимаясь.

Через несколько минут Артемий, уже одетый в свою самую тёплую куртку, стоял у двери. Шапку скомкал в руке. Фигура отца у телевизора на диване, широкая, в потёртом свитере, казалась частью этой маленькой комнаты, её несущей конструкцией.

Этот миг казался вырезанным из времени. Отец у телевизора, он у двери. Он помнил эту новогоднюю ночь, будто она была вчера. Лицо его отца, грубоватое, с глубокими складками от переносицы к уголкам рта, с тяжёлым серым взглядом, начинало расплываться в его памяти со временем. Оно уходило, как уходят детали сновидения наутро, оставляя лишь общее ощущение. А вот затылок - нет. Это он помнил лучше всего. Потому что видел чаще всего его именно так - сидящего у стола над толстыми книгами, склонившегося над ступкой, срезающим травы старым ножичком. Затылок отца, коротко стриженный, с сединой у висков. С крепкой шеей на широких плечах.

Артемий тогда хотел сказать ему что-то. Но сейчас уже сам не помнил, что.

Он так и не сказал. Просто постоял, сжимая шапку в кулаке, глядя в этот знакомый затылок, будто ожидая, что тот сам обернётся и всё поймёт без слов. Но затылок оставался неподвижным, погружённым в мерцание экрана, где уже шёл концерт с участием Пугачевой.

Он просто вышел, бережно прикрыв за собой дверь. Скрип петли был громким в тишине предбанника. Что-то безвозвратное уходило вместе с ним в тот вечер, утекало сквозь пальцы, как песок. А он, дурак, так и не нашёл слов, чтобы это остановить, назвать, поблагодарить или попрощаться. Хотя, наверное, он и сейчас бы не придумал, что сказать.

Мороз впивался в щёки ледяными иглами, но после духоты дома он был почти приятен. Артемий вышел на пустынную, заснеженную улицу. Фонари горели тускло, на городок опускались редкие снежинки. Он нахлобучил шапку и быстрым шагом, поднимая ботинками облачка пушистого снега, направился к дому Форели.

Её не было. В окне горел свет, мелькали тени. Втроём они ждали, забившись за угол соседнего дома. Гриф уже топтался на месте, чуткий и напряжённый, как сторожевой пёс. Его рюкзак отчётливо и соблазнительно позвякивал стеклом о стекло.

- Откуда? - только и спросил Артемий, кивнув на источник звука.

- От верблюда, - буркнул Гриф, но глаза его смеялись в темноте, отражая отсвет из окна. Он подкинул рюкзак, снова позвякивая, - Говорят, в Средней Азии они в одном горбе воду носят, а в другом - что покрепче…

Он стоял, засунув руки в карманы своей кожаной куртки, и слегка покачивался на носках от переизбытка энергии. Шапка его была сдвинута набекрень. Стах же, как всегда, упрямо щеголял без неё. Его большие, оттопыренные уши давно превратились в багровые раковины, а отросшие светлые волосы торчали ледяным ёжиком. Он то и дело переминался с ноги на ногу, похлопывая себя по бокам в тонкой куртке.

Гриф зыркнул на него, наблюдая за тем, как тот прячет багровые уши в поднятый воротник, и не упустил возможности подшутить.

- Красота требует жертв, да? А то вдруг кто-то не заметит, какой ты крутой без шапки-ушанки.

Стах огрызнулся на него, сжимаясь от холода.

- Заткнёшься ты или нет?

Гриф гоготнул, скосив глаза на его уши.

- Я же волнуюсь. Они у тебя уже свекольного цвета. Того и гляди, скоро начнут светиться. Будешь по дворам ходить - людям новогоднее настроение создавать.

- Сам ходи, у тебя рожа ещё та, - проворчал Стах, почти беззлобно, - Козёл. На себя посмотри. Как клоун в этой куртке.

- Это по моде, лопух, - Гриф поправил сдвинутую набекрень шапку ещё более небрежно.

Артемий, наблюдавший за ними, против воли, улыбался. Выглядело это глупо и до боли знакомо.

- По какой ещё такой моде?

- По моей, - не растерявшись, ответил Гриф и улыбнулся, сверкнув отсутствующим зубом, - Мне хотя бы тепло. Ромео недоделанный. Ждёшь, когда царевна из терема выйдет да жалостливым взглядом согреет?

Артемий, слушая это, тихо фыркнул, глядя в снег. Было смешно, хотя и жалко Стаха. Он понимал, что Гриф не злится, а просто не может удержаться от того, чтобы не потыкать палкой в самое больное место. Таким странным образом он всегда, можно сказать, проявлял дружеские чувства. Как хорошо, что Артемий сейчас не был их мишенью.

- Да заткнись ты нахрен, или врежу! - рявкнул Стах, сжимая красные кулаки, - Я просто… забыл!

- Ишь ты, какой грозный, - Гриф даже бровью не повёл, только шире ухмыльнулся, - Ладно, ладно, остынь. Шучу я. Шу-чу.

Артемий, чувствуя, что внимание переключается на него, только вздохнул с немой просьбой, сохраняя нейтралитет.

- Всё, я надеюсь?

- Да всё, всё. Мы просто культурно беседуем, - Гриф снова повернулся к Стаху, который, опустив кулаки, теперь просто мрачно ковырял носком сапога снег, - Ладно, извини. Я ж по-доброму. Не обижайся, лопоухий.

- Иди ты, - буркнул Стах, но уже без прежнего жара. Он понимал, что выглядел глупо, а злиться на Грифа было всё равно что злиться на погоду. Бесполезно.

Взгляд Грифа снова скользнул мимо Артемия к тёмному крыльцу Лариного дома. Они топтались в ожидание шалости, которая вот-вот должна была начаться.

Через несколько долгих минут Форель выскочила на крыльцо, закутанная, как капустный кочан. Тёплое пальто, варежки, шарф, намотанный до самых глаз. Видны были только переносица да огромные голубые глаза, как всегда обеспокоенные.

- Ну, что встали, - нервно прошептала она, оглядываясь на окна своего дома, - Пошли, пока не начали искать!

Они двинулись к окраине, где за заснеженным пустырем начиналась степь. К вагончику. Идти пришлось долго, против колючего ветра, проваливаясь в снежные заносы. Стах, отогревшись от ходьбы, шёл теперь вприпрыжку рядом с Ларой, вслушиваясь в её рассказ, и старался не смотреть в сторону Артемия, который брёл сзади молча. Но один быстрый, колючий взгляд Артемий всё же поймал - злой, ревнивый, брошенный исподтишка. Он внутренне вздохнул. Это сейчас ему было смешно, а тогда - ужасно раздражало, потому что вся эта рубинская любовная эпопея рушила их сплочённую банду.

Артемий обогнал их, чтобы этого не видеть.

- Ты опять? - отчитывала Лара, спотыкаясь о скрытую снегом кочку, - Так и знала, что украл!

- Не украл, а взял, - фыркнул Гриф, но в голосе его звучала усмешка, - У нас в стране, между прочим, что? Правильно - коммунизм! Всё общее. Значит, и спирт - тоже общий. Я просто… перераспределил ресурсы в пользу трудового коллектива. В лице нас.

Артемий, шедший первым и протаптывавший тяжёлыми ботинками тропу в глубоком снегу, обернулся.

- Коллектив, может, и не просил такого перераспределения, - сказал он спокойно, без упрёка, - А вот если Сабуров придёт уточнить, чья это была идея, объясняться будешь ты.

Он снова повернулся и пошёл, оставляя за собой ровную, утоптанную колею.

- А я и объяснюсь! - оживился Гриф, пробираясь следом, - Скажу: товарищ милиционер, вы же за народ! А мы - народ. Самый что ни на есть молодой и перспективный…

Дверь с сорванной задвижкой отворилась со скрежетом. Артемий чиркнул спичкой, осветив на мгновение заиндевевшие стены, потом достал огарок свечи, воткнул его в старую консервную банку. Жёлтый, неровный огонёк заколебался, раздвигая тьму.

Пили, разбавляя спирт кислым ягодным морсом. Спирт обжигал горло, и по жилам разливалось смутное, весёлое тепло. Гриф, уже развеселённый, размахивал руками, рассказывая, как он ловко спёр бутылки, пока продавщица разговаривала с завхозом. Форель, сняв шарф и варежки, посмеивалась, закрывая ладонью рот, а её глаза блестели в свете свечки. Сидели на ящиках и старом, сломанном диване, притащенном когда-то неизвестно откуда.

- Да вы просто завидуете моей предприимчивости! - заявлял Гриф, - Вот, Медведь, скажи - правильно я сделал? Во благо коллектива?

- Ага. Коллектив пока не в восторге от перспективы посещать тебя на зоне, - парировал Артемий.

- Ладно, - Гриф махнул ладонью, резко меняя тему, как делал всегда, - Господа и дама, чё летом делать будем? А? Я вот честно - понятия не имею. Не на стройку же, в самом деле.

- У меня отец говорит, в санаторий путёвку можно взять, - сказала Форель, - Для семей военнослужащих. Но я не хочу. Скучно там.

- Вы гляньте, скучно ей, - Гриф закинул ногу на ногу.

Он обвёл взглядом всех и упёрся в Артемия, который молча сидел, прислонившись спиной к холодной стенке, с полуулыбкой слушая их. Стах тоже молчал. На вопрос он просто пожал плечами, но Артемий итак знал – скорее всего, снова пойдёт к его отцу за работой.

- Ну а ты, Медведь?

Артемий на мгновение замялся. Всё внутри сопротивлялось, чтобы нарушить эту лёгкую, праздничную атмосферу. Но спросили прямо, а врать друзьям он не привык.

- Батя хочет, чтобы я в медучилище съездил летом. В Нижний. Посмотрел, - выговорил он, стараясь, чтобы это прозвучало как нечто незначительное, - Говорит, присмотреться надо, если после армии туда поступать.

Не то, чтобы ему не хотелось. Хотелось, конечно. Но мысль о том, что это может быть их последнее беззаботное лето и последний беззаботный Новый год – немного угнетала.

Даже Гриф перестал жестикулировать.

- В Нижний? - переспросила Форель, - Это же далеко. На автобусе часа три, наверное.

- Четыре, - автоматически поправил Артемий.

Стах, который всё это время молча смотрел на свои валенки, поднял голову. Гриф первым нарушил тишину. Он не стал строить весёлые гримасы, а просто прищурился, глядя на Артемия.

- Отстой, - протянул он. Потом пожал плечом, - Ну… это ж не на Луну. Ничего. Поедешь-то когда?

- Не знаю. Наверное, в августе.

- Ну, до августа ещё дожить надо, - Гриф качнул головой, как всегда беззаботный, и глотнул прямо из горлышка, не обращая внимания на гримасу Лары, - Хватит киснуть! Новый год, блин…

Дальше Артемий не помнил. Вроде, потом они затянули какую-то песню.

Артемий откинулся на спинку дивана, слушая этот разноголосый пьяный хор. Глядел на их лица, освещённые дрожащим пламенем. Мысль об отъезде никуда не делась, она затаилась где-то на дне, холодным камешком. Но пока они были вместе, август и Нижний казались далёким, далёким будущим.

Воспоминание растворилось. Артемий, засучив рукава рубахи, методично крошил варёную картошку в большую эмалированную миску. Из соседней комнаты, через тонкую фанерную перегородку, доносились звуки классической музыки. Данковский пришёл в себя. Не кашлял уже дня три. Сначала заперся у себя, никого не пускал. Потом отошёл, даже начал выплывать на кухню и скомканно поблагодарил Артемия за лекарство.

Лёд между ними, наконец, тронулся. Чему Артемий был очень рад.

Рядом, у стола, кряхтя, орудовала ножом Евдокия Кузьминична, облачённая в фартук.

- И режь помельче, Артемий Исидорович, помельче, - наставляла она, не глядя. Понизила голос до шёпота, - А то как у Даниила Осиповича - он всё крупно, наскоро. Учёный человек, а в быту иногда дитя малое.

Артемий кивнул, улыбнувшись краешком губы. Это было на него похоже.

- Тёть Дусь, оливье как будем? С варёной колбасой? - спросил он, чтобы вытеснить из головы образ другого новогоднего стола, накрытого в комнатке с пахнущим «звёздочкой» отцом.

- Точно, - оживилась Евдокия Кузьминична, - Да, с колбасой. Нынче хоть её достать можно, слава те Господи. Раньше-то на докторскую очередь с ночи занимали.

В дверь позвонили. Настойчиво и не по-взрослому: три коротких, быстрых нажатия.

- Это, наверное, мальчишка твой, - улыбнулась Евдокия Кузьминична и погнала его полотенцем, - Беги, открой. Я тут сама управлюсь.

Артемий вытер руки о полотенце и пошёл в коридор. Открыл с тёплым предчувствием.

На пороге ожидаемо стоял Спичка в той же смешной шапке с помпоном. Из-за его спины, неожидаемо, чуть придерживаясь за рукав его куртки, выглядывала хмурая Мишка. Пушистые, непослушные волосы торчали в разные стороны, будто их никогда не касалась расчёска. Из-под чёрной лохматой чёлки на Артемия смотрели внимательные глаза.

- Ну, привет, - сказал Спичка. Важный, как всегда, - Мы к тебе.

Артемий усмехнулся и распахнул дверь, пропуская их внутрь.

- Замёрзли, что ли? Носы красные.

- Нормально, - Спичка глянул вниз на сестру и подёргал свой рукав, тихо обращаясь к ней, - Ну, чё ты? Боишься?

- Не боюсь, - буркнула Мишка и утёрла нос рукавом пальтишка, не сводя с Артемия своих тёмных, оценивающих глаз.

Ну как можно было перед ними устоять?

- Здравствуй, малыш, - тихо сказал Артемий, опускаясь на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Он не протягивал руку, не пытался прикоснуться. Просто был рядом, большой и, как он надеялся, нестрашный, - Спасибо, что пришла. Спичка-то мой старый знакомый, а ты – гость особый.

Девочка ничего не ответила, но её хватка на рукаве Спички чуть ослабла. Мальчуган, ободрённый этим, полез в свой рюкзак.

- Мы не просто так, - заявил он, расстегивая молнию. Из рюкзака потянулся сладкий, терпкий, праздничный запах, - На. Держи.

Он вытащил из глубины сетчатый мешочек, в котором сиротливо прижимались друг к другу пять мандаринов. Спичка всучил авоську Артемию, стараясь смотреть куда-то поверх его плеча. Артемий знал, откуда эти деньги. С тех пор как он начал понемногу подкармливать пацана, давая ему на еду и мелочь, воровство Спички сошло на нет. Что его несказанно радовало.

- Спасибо, - сказал Артемий, поднимаясь, и голос его на мгновение стал глуше, - Вы это очень кстати. У Евдокии Кузьминичны салаты, а у нас с вами теперь и мандарины. Полноценный новогодний стол.

Из кухни, прерывая классическую какофонию Данковского, как раз донёсся голос Евдокии Кузьминичны, на этот раз особенно радушный.

- Артемий Исидорович! Да не стойте вы там в проходе! Веди гостей, замёрзли поди!

Он шагнул в сторону кухни, и Спичка с Мишкой, теперь уже увереннее, двинулись за ним. Девочка шла, прижимаясь боком к брату, но её взгляд уже не метался по сторонам в поисках угроз, а с любопытством скользил по коридору, ведущему к свету, теплу и празднику, который был теперь и немножко её.

На кухне пахло так, что у самого чёрствого человека засосало бы под ложечкой: жареным луком, варёной свёклой, ещё чем-то вкусным и праздничным. Евдокия Кузьминична, увидев гостей, ахнула от восторга, особенно приметив Мишку.

- Ох, деточка, да ты какая же пушистая! Идём, идём, садись вот тут, на табуреточку, я тебе конфетку дам! - она засуетилась, усаживая Мишку, которая покорно забралась на указанное место.

На вопрос «Как тебя зовут-то, золотце?» она буркнула: «Мишка». На «А сколько годиков?» - показала растопыренные пять пальцев. Больше не говорила ничего, просто кивала и мотала головой на вопросы.

Евдокия Кузьминична, довольная, вдруг вспомнила.

- Ой, я же Нине Семёновне соль не отдала! Артемий Исидорович, присмотришь? Сидите тут, детки, я мигом! - и, скинув фартук, засеменила в коридор. Зная её и Нину Семёновну, тёть Дусю можно было не ждать меньше, чем через час. Болтушки.

- Справимся-справимся.

Внимание детей теперь полностью переключилось на Артемия, который снова встал к столу - продолжать нарезать яйца для салата. Его большие, уверенные руки двигались размеренно, яичный белок крошился ровными кубиками. Спичка, пристроившись рядом, наблюдал за этим как за священнодействием. Мишка, измазавшись в шоколадной конфете, тоже смотрела, не мигая. Спичка окончательно расслабился. Он подошёл поближе к Артемию.

- А можно я? - кивнул он на нож и оставшееся яйцо.

- Мой руки, - сказал Артемий, отодвигаясь, чтобы дать ему место.

Через некоторое время музыка стала громче - дверь отворилась, потом глуше - дверь снова захлопнулась. В проёме кухни возник Даниил Осипович. Он был в своём выцветшем бархатном халате, накинутом на брюки и свитер. Волосы, ещё влажные после умывания, были зачёсаны назад, открывая высокий, нервный лоб. Выглядел он бледным, но уже не больным. В руке он держал пустую чашку, явно направляясь к чайнику.

Его появление было тихим, но дети заметили его мгновенно. Спичка тут же выпрямился, как по команде, кивнув.

- Здрасьте.

- Здравствуй, - сказал Данковский. Его проницательный взгляд скользнул с мальчика на маленькую фигурку на табуретке, - Что, Бурах, перешли на эксплуатацию несовершеннолетних?

Мишка замерла, переставая жевать. Она неотрывно следила за ним, как за редким и непонятным явлением. Артемий, не отрываясь от нарезки, произнёс с улыбкой.

- Это не эксплуатация, это трудовое воспитание. Даниил Осипович, это Мишка. Сестра Спички. Миш, это Даниил Осипович. Наш сосед. Только, чур, не задавай ему сложных вопросов, а то он всю ночь лекцию читать будет.

Данковский перевёл взгляд на девочку. И на секунду что-то в его строгом, отстранённом выражении смягчилось на долю секунды.

- Очень смешно, - отозвался он, вздохнув и пройдя к чайнику. Артемий уловил от него лёгкий запах одеколона. Неужели прихорашивался? – Детский труд, пусть и под благородной вывеской воспитания, противоречит всем конвенциям. Но я, пожалуй, не буду доносить в международный трибунал. При условии, что салат не будет состоять исключительно из яичной скорлупы.

Данковский выразительно скосил глаза на Спичку, наливая в чашку кипяток. Спичка похлопал глазами.

- А чё я-то?

Данковский, небрежно размешивая сахар ложечкой, поднял на него тяжёлый взгляд.

- Вы, юноша, находитесь в зоне повышенного риска, как непосредственный исполнитель.

Артемий фыркнул, продолжая резать. Ему нравилось это лёгкое, почти семейное подтрунивание.

- Верховный главнокомандующий делегирует полномочия и доверяет своему бойцу, - парировал он.

- Слепо и безрассудно, - вздохнул Данковский. Его взгляд упал на Мишку, которая, дождавшись паузы в разговоре взрослых, сунула в рот вторую конфету из запасов тёть Дуси. Лицо учёного исказила гримаса искреннего, почти профессионального возмущения, - Бурах, вы что, вообще не смотрите, что потребляют ваши подопечные? У вас тут ребёнок наелся шоколада до полноценного приёма пищи.

Мишка, услышав строгий тон, замерла с конфетой во рту. Артемий положил нож, окончательно сдавшись под напором смеха, который подкатывал к горлу.

- Один раз-то, думаю, можно. Новый год, всё-таки.

Данковский вздохнул ещё глубже, с видом человека, отчаявшегося достучаться до разума варваров.

- Новый год - не повод для пищевого безумия. Но ладно.

- Вы куда-то собираетесь?

- Простите?

- Ну, - Артемий пожал плечом и посмотрел на Даниила Осиповича, - Просто вид у вас парадный. Я и подумал, что вы в свет.

Данковский на секунду застыл, словно пойманный на чём-то неприличном. Он бросил на него быстрый, оценивающий взгляд, как бы проверяя, не смеётся ли он над ним. Увидев лишь спокойное понимание, немного расслабился. Затем он снова фыркнул, но на сей раз с лёгким, едва заметным смущением, автоматическим движением помешивая уже давно растворившийся сахар в чашке.

- Мой выход в свет ограничивается коридором до кафедры и аудиториями в университете. Нет, никуда не собираюсь, - он сделал небольшой жест рукой, - Как вы выразились. Новый год, всё-таки.

Артемий кивнул, не сводя с него глаз. Он ловил себя на странном, тёплом чувстве, которое разливалось где-то под сердцем. От Данковского действительно приятно пахло - резковатый, но чистый запах одеколона смешивался с тонким ароматом мыла.

- Правильно, - просто сказал Артемий.

Дети затихли, наблюдая за ними. Спичка замер с ножом в руке, его умные глаза перебегали с Артемия на Данковского и обратно. Заметив это, Артемий по-отечески потрепал его по голове.

- Ну? Закончил?