Часть первая, в которой Артемий Бурах селится в коммуналке на Колокольной и теряет след (2/2)

И ушёл. Артемий укололся иглой и

прошипел себе под нос. Внутри все клокотало от злости. Да, что-то подсказывало ему, что долго с таким вот «Данковским» под боком он не протянет. Да и пожалуйста. Нужно скорее найти Грифа, разобраться со всем, и дело с концом. Завтра и пойдет. С утра.С такими мыслями Артемий сделал пару финальных стежков и оторвал нитку зубами.

Вышел из дома с утра, как и планировал – ночью так и не смог нормально отдохнуть. Хотя утро, день и вечер здесь мало друг от друга чем отличались: всё та же серая морось и низкое тяжёлое небо, пронизанное венами проводов. Плечо не унималось со вчерашнего дня – помогла только настойка, которую Артемий заблаговременно прихватил с собой и не прогадал. Поиски он решил начать со старого адреса, с которого им писал Гриф ещё пару лет назад, как только сюда перебрался.

Конечно, успехом это дело не увенчалось. Весь день Артемий мотался по равнодушным узким улицам, доверху забитым палатками и приезжими. С путеводителем, который он ухватил втридорога, и по указаниям прохожих он брёл от одного места к другому – хозяйка предыдущей квартиры утверждала, что вообще знать ничего не знает ни о каком Григории, никого не видела, ничего не слышала. В свою очередь, Артемий мистиком не был и понимал, что найти давнего друга в таком огромном городе без каких-либо зацепок просто не представляется возможным. И всё равно шёл, опросил всех жильцов дома, продрог, как собака, по крупицам собирая информацию. Да где же ты, Гриф, чёрт бы тебя побрал!..

Поздним вечером вернулся домой – промокший и хмурый. Сегодня Артемий дождался и обошёл каждого человека, который хоть что-то знает и слышал – и все показания различались. Имел он немного: видели на районе больше года назад, связался либо с бандой, либо угодил в тюрьму. Какая-то чересчур любопытная к его делу старушка и вовсе утверждала, что «рыжий паренёк, такой, косматенький» и вовсе уехал – ну, мол, заграницу. И в трёх этих версиях Артемий сильно сомневался – но делать было нечего. Единственный, призрачный ориентир, который мог хоть как-то вывести его на след Грифа, был рынок, на который он отправится уже завтра. А искать кого-то среди толпы, по словам людей.. Артемий мало на что надеялся, но у него всегда хорошо получалось находить иголку в стоге сена. Может, получится и сейчас.

Данковский, проходя по коридору, даже ему не кивнул – просто заперся в своей комнате. Бурах был настолько уставшим, что даже обращать на это внимание просто не было сил – пусть выёживается сколько хочет, раз такой человек. Пройдя в комнату, Артемий грузно опустился на жалобно скрипнувший диван – пружина больно впилась ему в бедро. Выключать свет, принимать душ, раскладывать постель и даже поесть представлялось непосильной задачей – он и разулся-то только из уважения к Евдокии Кузьминичне. Артемий натянул на себя пахнущий пылью узорчатый плед и зарылся носом в подушку. Чернота накрыла его мгновенно. А снилась ему степь.

Пахло кислым, горячим молоком и травой, жужжали мухи, отец крепко держал его за руку. Небо казалось бесконечно синим, без единого облачка, земля пропиталась зноем. Он стоял босиком на раскалённой земле и чувствовал, как каждый камешек вдавливается в стопы. Где-то вдалеке смеялись его друзья – он едва мог различить их лица. Артемий хотел что-то крикнуть им, предупредить, но его рот не мог издать ни звука, он чувствовал себя каким-то неправильно маленьким, слишком маленьким, даже для ребенка. Не успел он пройти и двух шагов, как степь вокруг начала темнеть, напитываясь кровью – его ноги начали вязнуть в мутной красной жиже, и когда густой воздух разрезал свист пуль и невыносимый гул орудий, а ладонь отца разжалась, Артемий проснулся в холодном поту. Не с криком, не с рывком, его глаза просто открылись в темноте - всё в той же коммунальной квартире на Колокольной. Он сделал глубокий вдох, потом ещё один и утёр тыльной стороной ладони потный лоб. Упал спиной на подушку и уставился в серый потолок с разводами. За стенкой едва слышно играла музыка. Артемий подвинулся и прислонился к стене ухом, вслушиваясь – скрип пластинки и отдалённо знакомые звуки симфонии. Композитора он, конечно, не знал, и снова провалился в бездну под тихую скрипку.

Проснулся Артемий часов в девять утра. Еле как ссыпавшись с дивана, он вдел ноги в тапки и прошлёпал в сторону туалета. Из кухни доносился разговор, который он не планировал услышать, но услышал все равно.

-…Сирота, бедолага. Места в городе искал. Вы уж не взыщите, Даниил Осипович. Вы с ним помягче, сами понимаете, - тёть Дусин голос был едва ли громче шёпота, и стал совсем уж причитающим, - Ходите тут волком, ни с кем не здороваетесь. Авось и веселее будет, ну?

- Ничего. Это всё-таки вам решать, - натянуто вежливый тембр, который Артемий вчера уже слышал и от которого уже успел устать.

- Ну вот опять. Мне решать, мне решать... Мне-то, конечно, решать, а всё-таки жить надо дружно. В самом деле…

- Евдокия Кузьминична…

Дальше Бурах не расслышал. Справив нужду и ополоснув руки, вышел на кухню, как ни в чём не бывало. Заметив его, подлюка поджал губы и напрягся, выдавив сдержанное «доброе утро». Скажите пожалуйста, наругали.

На Апрашке было холодно и людно. Она не стояла - кишела. Море людей, бурлящее между рядами железных контейнеров и растянутых брезентов. Воздух, густой и липкий, состоял из слоёв: поверхностный - сладковато-гнилостный, от гор гниющих фруктов и овощей; средний - едкий, от палёной проводки, бензина и пота; и глубинный, подвальный - запах старого железа, влажного асфальта и чего-то звериного.

- Куртки-дублёнки, смотри-бери! Последние размеры!

Артемия чуть не сбила с ног стайка подростков, и он прислонился к стенке одного из контейнеров, пытаясь сфокусировать своё внимание хоть на чём-то одном. Он всё-таки не за шубой сюда пришёл. Свыкнувшись с обстановкой, он начал наблюдать.

Ряды ларьков и контейнеров сплетались в лабиринт, где можно было заблудиться в трёх шагах от выхода. Яркие цвета дешёвого турецкого трикотажа резали глаз. От лотков с пиратскими кассетами лилась разноголосая какофония - русский шансон, «Ласковый май», западный техно. Здесь всё кричало, боролось за внимание и за рубль. Были простые люди - те, которые проходили мимо, покупали товар. Глаза у всех были одинаковые - быстрые, настороженные, ищущие. Люди текли сплошным, вязким потоком. Челноки с одеревеневшими от усталости лицами, тащившие на себе тюки, похожие на их собственные гробы. В палатках и без – у кого на что хватало финансов и ответственности - сидели торговцы, как нахохлившиеся голуби. Но были и те, кто ничего не брал. Артемий остановил на них серый взгляд и принялся ждать.

Их нельзя было спутать ни с кем. Они не суетились. Они стояли. По углам, у въездов, в самых узких протоках этого человеческого моря. Одеты они были неброско, но дорого - добротные кожаные куртки, тёмные тренировочные штаны, крепкие ботинки. Они не улыбались, не злились, не выражали скуки, они - сканировали. Их взгляды, тяжёлые и безразличные, скользили по толпе, выхватывая малейшую фальшь: слишком наглого вора, слишком жадного сборщика, слишком любопытного стража порядка. Изредка они легко кивали друг другу – и провинившегося тут же бесшумно уводили в сторону.

Артемий легко отслонился от железной стенки. Нужен был план действий, итог которого, желательно, не привёл бы к отбитым почкам. Тут нужно было не ломиться в лоб, а найти слабое звено. Это было почти абсурдно, на какие действия ему пришлось идти ради того, чтобы найти друга детства. Ради каких-то крупиц информации он был вынужден ошиваться здесь, как какой-то ворюга. Смешно.

Пока Артемий лавировал между людьми, особо крикливый продавец привлёк его внимание. Небольшой мужичок в съехавшей на глаза шапке.

- Джинсы! Покупай джинсы! Фирма́! – заметив его, он вздернул ладонь,- Глянь, какой амбал! Ну ты не боись, и на тебя что-то подберём! Возьмёшь джинсы? Цена не кусается! Куртки, приёмники..

Артемий подошёл ближе – не ради товара, конечно – пока сзади его подпихнули плечом торопливые прохожие. Торгаш здесь был один, сидел рядом с кипой разношёрстного шмотья и небольшим грузовичком, которым явно владел сам. Пока Артемий изучал обстановку, до него доносились обрывки фраз покупателей: «А это почём?», «Да вы с ума сошли!», «Ну, за такую цену..». Когда люди один за другим разошлись, Бурах подал голос, чтобы перекричать шум.

- Слышь, дядь, тебе сюда работник не нужен?

Старикан взглянул на него из-под съехавшей шапки. Шмыгнул алкогольным носом.

- Ась?

- Я говорю – работник не нужен? Работа мне нужна.

- Тьфу ты, - торгаш махнул рукой, но не отказался. Недовольно поправил шапку, видно, ожидая потенциального покупателя, - Приходи вечером, разберёмся. Сейчас видишь – какой балаган. Часов в семь, там и поговорим. Всё, ты мне тут не загораживай. Джинсы! Покупай джинсы!..

Артемий отступил, снова сливаясь с толпой людей и подавил разочарованный вздох. В семь. И что ему до этого времени делать, чаи с тёть Дусей гонять? Конечно, работать грузчиком Артемий не пылал желанием, но, во-первых – деньги были нужны позарез, и от привезённых с собой консервов его уже тошнило, а во-вторых – это был хоть какой-то шанс выйти на след Грифа. Если Артемий всё понял правильно, никто ему просто так здесь ничего не скажет – значит, нужно было влиться в систему. Любая информация имела свою цену, и Артемий это понял, только попав сюда. Ему нужен был не просто заработок, а легальный повод находиться на Апрашке, впитывать её ритм и слухи.

Гриф после этого должен будет ему президентский приём, не иначе.

До семи часов вечера он шатался по Невскому, даже поглазел на статую Петра. Только на фоне разваленной страны выглядел он совсем не впечатляюще. У Гостиного двора, на ящиках из-под овощей, сидели старухи, выставив на продажу вязаные носки и пучки укропа. Артемий завернул в подъезд, над которым висела выцветшая вывеска «Гастроном». Двери были сорваны с петель.

В глубине зала уныло торчали гигантские, почти пустые стеллажи, с потолка свисала одна лампочка под громадным белым абажуром, вся в мёртвых мухах. И мясом здесь пахло мёртвым – совсем не так, как дома. Артемий окинул взглядом продуктовые ряды, взял литр молока и две буханки хлеба, и ушёл.

После долгого вечернего разговора с торгашом Артемий хмуро брёл обратно домой. Мерзко было. Даже не от того мерзко было, что мешки таскать придётся, как грузовой осёл, а от того, что он не ошибся. Работать придётся под «крышей» этих самых в кожаных куртках. Вот тебе и бизнес.

Кошка встретила его довольным мурлыканьем. А вот Данковского в квартире снова не было. «Интеллигентно где-то бухает» - отвлечённо подумал Артемий и поставил чайник, отправляя продукты в общий холодильник. Вспомнив о нём, он задержал взгляд на недопитом портвейне и взял в ладонь, чтобы рассмотреть этикетку.

- Вас в детстве не учили, что чужое брать неприлично?

Артемий даже не дрогнул, но кирпичей навалил. Даниил Осипович возник за спиной неслышно, как змея.

- Интересуюсь ассортиментом, - он, наконец, лениво перевёл взгляд на Данковского, не сумев сдержать в зубах ответную колкость, - А то вдруг вы решили сменить специализацию. С учёного на дегустатора.

В уличном плаще, с ярко красными щеками и таким же красным шарфом, небрежно обмотанным вокруг шеи, он выглядел почти смешно. Только сейчас Артемий смог мысленно оценить их разницу в росте – «столичный дохтур» был ниже его на добрую голову, однако всё равно имел поразительную способность смотреть свысока. Он придержал своей ладонью в перчатке дверь холодильника, сверкнув на него чёрными глазищами.

- Беспокоитесь о своём ближнем? Похвально, - Данковский выхватил бутылку портвейна так, будто Артемий собирался её отбирать с боем. Холодильник жалобно задребезжал. Что за человек…, - Моя «специализация», Бурах, уж точно не вашего ума дело.

Если это была аллюзия на деревенскую простоту Артемия, он не оценил намёк.

- Да куда уж мне, действительно. Только мой приземлённый ум подсказывает мне, что вот это, - он обвёл ладонью воздух, очерчивая фигуру Данковского с головы до пят, включая бутылку и его недовольное лицо, - Особых навыков не требует.

- О, какая глубина суждения! – Даниил Осипович со стуком поставил бутылку на столешницу, разматывая шарф со своей шеи, - Пусть ваш «приземлённый ум» подскажет вам не вмешиваться в персональную жизнь другого человека. Ignarus es.

- Даже не собирался, - спокойно пожал плечами Артемий, сдерживая позыв вмазать Данковского в стенку со всей дури. Ещё и словечками своими плюётся непонятными – чтобы уязвить или просто нравится ему умника из себя строить?

В напряжённой тишине Артемий нарезал хлеб ровными кусками, пока на сковороде жарилась яичница. Данковский тихо пыхтел, явно недовольный тем, что по воле случая ему приходится делить с ним кухню. Пересилив себя, во имя тёти Дуси и покойного отца, который говорил всегда относиться к людям так, как ты хочешь, чтобы они относились к тебе, Артемий вновь обратился к неприятному соседу.

- Вы яичницу будете?

Данковский поднял на него взгляд и затормозил на пару секунд.

- Простите?

- Я говорю, яичницу будете? Пока я готовлю.

Даниил Осипович повёл плечом и прочистил горло, и на секунду Бураху показалось, что он даже удивился – а потом снова стал собой, отмахнувшись немного пренебрежительно.

- Нет. Благодарю за заботу.

Да чтоб ему Артемий ещё хоть раз в жизни что-то предложил.