16 (2/2)

— А знаете, — абсолютно ровным голосом вдруг огорошивает Кириллов, — Я хочу себя убить.

Иван бледнеет, меняется в лице. Рука рефлекторно в плечо соседа цепляется. Сердце пропускает удар, потому что Шатов знает, что Алексей Нилыч не врёт.

— Вы что такое говорите? — ужаснулся он, — Кириллов, вы бредите!

Но инженер смеется. На его лице расцветает полубезумная, абсолютно сумасшедшая улыбка. Глаза блестят лихорадочно и ярко, будто Кириллова бросило в болезненный жар.

— Не-е-т, — хохочет он, — Я первый раз в жизни, что в здравом уме! Шатов, я впервые вижу, как есть!

Иван от этих слов вздрагивает. Сам вскакивает, а Кириллова усаживает на стул — чтобы успокоить.

— Послушайте, — терпеливо начинает он, — Это на нас обоих так влияет Америка. Давайте вернёмся? Я скучаю по России. Там всё будет по-прежнему.

Шатов не произносит: мы будем прежними.

Кириллов задерживает взгляд. Он тоже хотел бы вернуться, но уступить Шатову… Нет! Гордо вскидывает подбородок. Глаза Ивана Павловича, голубые, светлые и очень грустные, смотрят на него с мольбой. Но Кириллов чеканит отчётливо:

— Я не хочу.

И тогда Шатов рассердился. Вспылил, заперся в соседней комнате. До следующего дня они не разговаривали.

Потом, конечно, вернулись в попытке примириться.

Получился вновь спор — глупый и бессмысленный.