12 (2/2)

Потом он берёт кусковой сахар себе в рот, Иван слышит, как он громко его пережёвывает. Размышляет недолго — берёт тоже.

Они долго пьют чай, потом Шатов роняет тяжёлую голову на стол, жалуется: «я устал», закрывает глаза воспаленные, а потом поднимает взгляд на сверкающие болезненно глаза Кириллова, ловит в них понимание.

И становится даже легче.

Кириллов знает, что он умрёт, Шатов уверен, что его жизнь катится в бездну, из которой нет выхода. Но перед сном они всегда думают иначе: Иван умоляет Бога вразумить соседа и уберечь от страшного неотвратимого, а инженер решает твёрдо, что уж в лепешку разобьётся, но будет светить, Ване Шатову поможет и позаботиться, чтобы дышалось легче.

— Здесь воздух отравленный, — как-то роняет Кириллов.

Он тогда сидел за чертежами, задумчиво водил остриём карандаша по наброску. Говорил он сам с собой часто, иногда даже невпопад.

— Здесь люди отравленные, — замечает всё-таки Шатов, внимательно следит за тем, как складка беспокойства пробегает по лбу Алексея.

Но он пожимает плечами, улыбается невесело:

— Это верно…

Бывает такое, что Шатов у Кириллова остаётся. Не спрашивает, просто безмолвно просит позволения. Кириллов всегда соглашается, откидывает часть одеяла, протягивает подушку помягче.

Алексей долго не засыпает, Шатов же смотрит, пытается запомнить. Запомнить родинку на плече, задумчивый взгляд угольных глаз, пальцы, очень длинные, аккуратные. Всё это он прячет себе, эти драгоценные воспоминания, Иван себе хоть что-то хорошее оставить хочет.

— Спи, — сонно шепчет Шатов, прикрывая глаза, — Хватит думать.

И Кириллов действительно засыпает.

Здесь спокойно, здесь нет тревоги, безжалостно грызущей изнутри. То нетронутое, то сокровенное (эти их ночные посиделки, полуночные редкие споры, простое комфортное молчание) заставляют Шатова думать, что Кириллов слишком замечательный, чтобы умирать.

Они могли бы быть лучшими друзьями, не разлей вода друзьями, могли бы быть не кровными братьями, но…что-то мешает.

О том Шатов не думает, рядом с Кирилловым хочется просто жить.

И живёт.

Живут они по особенному, иногда они, не сговариваясь, затевают игру: представляют будто всё хорошо, будто это не смерть за домом громко топает и в окна горожанам заглядывает, будто во флигель никто не ворвется, а оставит в покое.

Будто у них есть светлое завтра, в котором живут лишь уютные беззаботные вечера, солнечный рассвет на белых подушках, всегда ароматно пахнущие пироги и много-много тёплых улыбок, на шатовских губах, в глазах Кириллова, в которых цветет желание жить.

Но это лишь иллюзия, однако представлять такое приятно.

Этот хрупкий нетронутый мир, который они с Кирилловым нечаянно воздвигли — Шатов бы всё бросил, лишь бы уберечь, на колени бы припал, чтобы спасти то немногое светлое, что осталось.