Я вижу пламя (1/2)

Кожа жреца горячее моей — это сводит с ума, пожирает рассудок. Одна его рука лежит на моём левом плече, и под её весом, привычно приподнятое, оно, наконец, выравнивается. Пальцы другой руки скользят по моей талии, обжигая даже сквозь тонкую ткань платья, и я невольно напрягаюсь, стараясь скрыть привычную кривизну. Каждое движение словно прикосновение огненного языка — жаркое, нетерпеливое, требовательное.

«Смотрите на пламя. Не отводите взгляд», — лёгкая щетина колет мою щёку. Краем глаза замечаю питона, гладкой тенью скользящего по мужскому телу. Он обвивает блестящий торс тугими кольцами, мерцая в полумраке чешуёй цвета обсидиана. В горле застревает ком, сердце отбивает тот же дикий ритм, что и огонь в ритуальной чаше. Наглые ладони продолжают исследовать моё тело, балансируя на грани бесстыдства.

Унижение прожигает меня изнутри — он ощущает моё уродство своими пальцами. Когда его ладонь скользит по левому боку, я замираю, ожидая насмешки или вопроса… но он лишь задерживаются на неестественном изгибе рёбер, и странное тепло растекается под кожей, растворяя привычную боль, заставляя жадно выгнуться навстречу прикосновению. Спазм сжимает низ живота, отзываясь в глубине тела постыдным, горячим томлением.

Безумие.

«Вы вся — одно сплошное напряжение, леди Деланна», — голос мужчины звучит низким гулом, вкрадчивым, как шипение затухающего пламени. Его рука по-прежнему лежит на моём плече, твёрдо и неоспоримо, не позволяя ему снова подняться. — Это… несовершенная форма жертвы.

Затылком чувствую, как жрец улыбается. Той самой порочной улыбкой, что вогнала меня в краску при первой встрече. Стеснительная девчонка, что пришла в храм Р’глора, цепляясь за кузину, должна умереть. Ей не выжить в этом мире. А я должна. Ради брата. Моя клятва ещё не исполнена…

Мужчина отстраняется, и его руки теряют контакт с моим телом. Воздух обжигает кожу, внезапно лишённую его тепла, и я чувствую, как правое плечо снова начинает подниматься, возвращаясь в привычное положение. Следом ощущаю иное прикосновение — гладкое, живое, текучее. Змея медленно сползает с его тела; холодная чешуя скользит по моей обнажённой руке.

«Не двигайтесь», — тихо приказывает жрец, наблюдая, как питон ползёт к моему запястью. Тяжёлое, мускулистое тело образует тугую цепь. Я замираю, затаив дыхание, даже не пытаясь скрыть несовершенство осанки.

«Зайон чувствует страх. Но ещё острее — ложь. Ту, в которую вы уверовали».

Цепенею в двойном плену, внезапно понимая — слуге Р’глора нет дела до моих изъянов. Змея замирает; её узкая голова покоится на тыльной стороне моей ладони. Крошечный раздвоенный язык вырывается на мгновение, пробуя воздух.

«Вы думаете, что пришли сюда лишь ради долга. Не обманывайтесь! Вы здесь и ради себя». — Его рука снова накрывает моё плечо — оно вновь опускается, выравниваясь. Другая ладонь ложится на мой живот в утверждающем жесте. Я чувствую, как под ней ещё сильнее сводит мышцы, привыкшие к боли. «Для этого жара. Для этой дрожи. Владыка Света не принимает жертв с холодным сердцем. Он требует вашего огня».

Слова жреца прожигают насквозь, выжигая остатки сомнений. Я ощущаю прикосновение сквозь ткань, тяжесть питона, от которой немеет тело.

«Сегодняшний урок прост», — шепчет он, и его губы касаются тонкой кожи за моим ухом.

— «Позвольте Зайону остаться. Позвольте мне касаться вас. И не бегите от того, что рождается в ответ. Это и есть первый шаг — перестать лгать себе».

Мужчина не целует меня, не требует большего. Лишь стоит рядом: его ладони — источник жара, змея — холодная цепь, а пламя в чаше продолжает неистово плясать, слепя глаза. Впервые за многие годы ватное напряжение в спине отпускает, и мне нет дела до того, как я выгляжу со стороны.

Его пальцы вдруг касаются моей шеи — невольно сжимаюсь, ожидая удушающего захвата. Но вместо этого он бережно отводит прядь волос с моего лица. Прикосновение обманчиво нежно, почти ласково. Невольно вытягиваю шею, подставляясь под крепкую ладонь… И в тот же миг он сдавливает мой живот, впиваясь в плоть с безжалостной силой.

«Ваш огонь будет гореть во мне», — голос жреца вспыхивает в сознании раскалённой печатью.

Живая цепь на коже приходит в движение. Зайон медленно, но неумолимо движется вверх по руке. Его сильное тело обвивает мою шею и грудь, смыкаясь в тугую петлю. Плечи бессильно обвисают, и многолетний контроль наконец рушится — теперь, когда бархатная тьма смыкается над сознанием, в нём больше нет нужды… Боль исчезает, уходит стыд и гаснет тот предательский жар — остаётся лишь всепоглощающая, почти священная пустота.

Так вот как выглядит жертвоприношение…

Владыка Света, согрей меня и защити, ибо ночь темна и полна ужасов!

***

Сознание вернулось внезапно и болезненно — не плавным всплытием из глубин, а резким рывком на поверхность. Холод. Влажная, грубая ткань методично касалась разгорячённой шеи, становясь крюком, который вытащил из омута тьмы.

Деланна дёрнулась, выгибаясь на промокшей от пота простыне. Воздух, пахнущий камнем и пылью старой крепости, с хрипом заполнил лёгкие. Перед глазами заплясали багровые пятна, постепенно складываясь в очертания испуганного девичьего лица под тусклым балдахином чужой кровати.

Маленькая Львица вцепилась в запястье незнакомки с такой силой, что казалось, ещё мгновение — и тонкие косточки хрустнут. Она сдёрнула чужую руку со своей шеи, но хватку не ослабила. Незнакомка замерла, боясь шелохнуться: карие глаза вопросительно округлились, делая её похожей на испуганного оленёнка. Совсем юная, лет шестнадцати, с лицом белым, как льняная тряпица, она сделала напрасную попытку вырваться, судорожно подавив крик. Простенькое платье из некрашеной шерсти выдавало в ней служанку невысокого ранга.

— Миледи? Вам… У вас жар, — заикнувшись, пролепетала она.

В полированной поверхности бронзового кувшина для умывания Деланна увидела своё отражение: испуганные глаза с узкими вертикальными зрачками, которые, спустя вдох, вновь стали нормальными. Всего мгновение, но девушка напротив заметила. Её дыхание прервалось, и она резко отшатнулась, наконец вырывая руку.

— Великого мейстера кликнуть снова? — прошептала незнакомка, потирая запястье. — Приказывал позвать, коли не полегчает.

— Нет, — отрезала Дела простуженным шёпотом и провела языком по запёкшимся губам, ощущая привкус железа и дыма. Призрачное воспоминание о шершавой щетине жгло щёку. — Не надо.

Она растерянно оглянулась, пытаясь сесть в постели. Покои постепенно приобретали смутно-знакомые очертания. Прошло много лет с тех пор, как ей довелось жить здесь, приезжая на свадьбу сестры, но некоторые детали остались неизменны: драконы, искусно вырезанные в дереве оконных створок, массивная, почерневшая от времени дубовая дверь с коваными железными скобами, хранящая следы изначального узора, символизировавшего «Пламя и Кровь».

Но самой запоминающейся деталью оказалась безделушка, которую Дела прикрепила к основанию балдахина несколько лет назад: «ловец снов» — диковинка, привезённая дядей Герионом из Пентоса. Говорили, будто бы такие обереги издавна мастерили жители Летних Островов: на основе из прутьев сандалового дерева пестрили десятки перьев цвета морской волны — от сокола-рыболова, птицы, чьё зрение столь остро, что отличает правду ото лжи с поднебесья, а между ними вплетали мерцающие капли обсидиана, подобные глазам неведомого зверя в полумраке.

Герион заверял, что оберег ловит только самые сладкие сны, а кошмары скользят по его каменным слезам и уносятся прочь. Теперь Деланна смотрела на ловец и думала: «Похоже, дядя, тебя всё-таки нагрели».

Откинувшись на подушки, Дела попыталась унять дрожь в пальцах. Воздух в опочивальне по-прежнему пах старой крепостью, но теперь к этому запаху примешивался настойчивый аромат камфоры и терпкая нотка её собственного страха, смешанного с назойливым шлейфом восточных благовоний из покоев королевы. Окно в покоях было открыто лишь наполовину.

— Кто ты? — хрипло произнесла леди Ланнистер, не ожидая знакомого имени.

— Лоис, миледи. Её Милость приставили меня к вам. Для личных поручений.

Серсея. — Имя сестры пронзило сознание, подобно отравленной стреле. — Уже подослала ко мне свои глаза и уши, прикрываясь заботой. Можешь дурить кого угодно, дорогая. Я знаю цену твоему истинному вниманию.

— Что случилось? — собственный голос прозвучал неуверенно. — Последнее, что помню… носилки. Я собиралась ехать в Красный замок.

Лоис опасливо подалась вперёд.

— Вы в Красном Замке, миледи. Сперва к королю ходили — адиенция короткая вышла. А потом… у Её Милости в покоях были, часа два. Вернулись бледнее прежнего, будто всю кровь из вас выпили, и… прямо на пороге и грохнулись.

«Часы в покоях Серсеи. Неудивительно, что я потеряла сознание». — Память отказывалась служить, выдавая лишь обрывки: тяжёлый, душный воздух; ядовитые улыбки сестры; её пальцы, барабанящие по ручке кресла. — Спор. О чём? — Слова тонули в винном тумане и густой дымке сандала.

И тут мысль, острая и отточенная, вонзилась в самое нутро.

— Ты сказала… «снова» позвать мейстера? — Деланна медленно подняла голову, требовательный взгляд впился в испуганное лицо служанки. — Значит, меня уже осматривали?

— Да, миледи. Сам великий мейстер Пицель! Он тут был, пока вы без памяти лежали. Я вам платье сменила, а он осмотр делал. Сказал, обморок от упадка сил случился. Велел отдыхать больше.

«Великий мейстер Пицель. Пока я «была без чувств».

В ушах снова отозвался тот голос — низкий, вкрадчивый, словно шёпот пламени. Позвольте мне касаться вас. По коже побежали противные мурашки, и она ощутила на себе смутную память чужих пальцев — настойчивых, бесцеремонных. Жар стыда и ярости вспыхнул на щеках, тут же сменяясь резкой волной тошноты.

Старый развратник, который любит молоденьких девушек.

Слухи, давно ползущие по Красному Замку, подобно плесени по сырому камню, когда-то казались ей лишь грязной молвой. Теперь же они обретали ужасающий, осязаемый образ.

— Открой окно полностью. Дышать нечем, — твёрдо приказала леди Ланнистер, закрывая глаза. Лоис поспешно исполнила веленое. Стоило немного успокоиться, и память тут же вынесла на поверхность другую, до жути отчётливую сцену.

Под платьем на спине выступил холодный пот. Прикосновение изящных рук к талии не было родственным объятием — лишь расчётливой оценкой собственности. Серсея подобралась сзади; её движения, полные кошачьей грации, скрывали угрозу. В висках стучало от бокала вина, который пришлось пригубить из вежливости.

— Как ни хлопочет о тебе Дженна, — голос сестры лился вкрадчивым шёпотом прямо у уха, и от этого по коже побежали мурашки, — отец всё равно продаст твою невинность какому-нибудь обрюзгшему лорду, чей кошелёк толще его шеи. — Нежные, ухоженные пальцы скользнули по ключицам, задержались на вырезе платья. — Молись, чтобы у него хватило сил хотя бы зачать дитя.

Едва удалось сглотнуть горький комок в горле. Хотелось оттолкнуть Серсею, но ноги стали ватными, а в глазах поплыли тёмные пятна. Судорожный вдох резанул горло в попытке поймать воздух, густой от благовоний и винных паров. Королева сделала паузу, её губы едва задели мочку уха. — Надеюсь, ты хоть раз позволила себе позабавиться с тем конюхом? Эваном, кажется?

Сердце болезненно дёрнулось. Эван. Юноша, чья жизнь погасла навсегда из-за слепой ревности Джейме и её собственной глупости. С трудом пересиливая накатывающую темноту в глазах, удалось лишь сжать зубы до хруста и слабо покачать головой. Серсея коротко, почти по-девичьи, хмыкнула, и её пряное дыхание щекотнуло ноздри.

— Глупышка. Так и умрёшь, не ведая, каково это — лечь с мужчиной, в жилах которого кровь, а не остывшая жижа.

Одна рука королевы продолжала сжимать талию, а другая поднялась выше. Прохладные пальцы медленно, в притворной ласке, провели по искалеченным рёбрам, а затем властно сомкнулись на груди. От этого интимного, порабощающего прикосновения всё внутри перевернулось. Первая, яростная волна отвращения, заставившая сердце уйти в пятки, отхлынула, сменившись постыдным жаром. Соски затвердели и проступили сквозь тонкую ткань платья. Дыхание перехватило. В голове зашумела кровь. Разум бился в ужасе, крича о мерзости происходящего, но тело глухо роптало, вжимаясь в холодную ладонь.

— Видишь? — тихо прошептала Серсея, и её влажный язык обрисовал контур уха, вызывая тревожные мурашки. Захотелось тут же передёрнуть плечами. — Твоё тело куда мудрее тебя. Оно знает, что у него есть потребности.

Её рука с талии начала медленно спускаться вниз, а предплечье, касающееся скошенного плеча, надавило тяжелее, заставляя сустав ныть от унизительного напряжения.

Пальцы королевы скользнули по внешней стороне бедра, едва касаясь ткани, а затем ладонь бесцеремонно отодвинула верхние юбки и легла на внутреннюю поверхность, чуть выше колена. Тонкая кожа, прикрытая лишь тонким слоем муслина, отозвалась на прикосновение трепетной дрожью. Кончики пальцев Серсеи принялись выводить на ней едва заметные узоры — нежные, гипнотические спирали, от которых по мышцам разливалась странная, тягучая истома. Мускулы непроизвольно дрогнули, и их обволокла новая, бархатная немочь, куда страшнее прежней тошноты».

— Можешь закрыть глаза и представить, что это рука Джейме, — её голос был густым, как патока, но шипел открытой издёвкой. — Ведь это единственный способ для тебя познать настоящую страсть, не так ли? Лишь в грёзах.

Сердце провалилось в пустоту. И самое ужасное, что под шоком и стыдом, тело отзывалось на эти порочные движения смутным ликованием — хотелось, чтобы они продолжались. На грани сознания пульсировал страх перед дикой и требовательной жаждой, стремительно выходящей из-под контроля.

— Дам тебе сестринский совет, — продолжала Серсея, и её голос окрасился притворной заботой, от которой становилось только хуже. — Брак — это ещё не приговор. Быть может, твой старик-муж сдохнет раньше, чем сломает тебя полностью. А пока… находи утешение в мыслях. Или, как тётушка, в объятиях домашнего рыцаря.

Последние слова она произнесла с таким сладострастным, обжигающим намёком, что казалось, пол вот-вот уйдёт из-под ног. По телу прошла судорога отвращения, смешанного с вернувшейся тошнотой.

— Рассуждения, достойные королевы… — Слабый, но колкий выпад вырвался прежде, чем удалось обдумать слова. Спасительный гнев на мгновение прочистил голову. — Надеюсь, Мирцелла никогда не узнает подобных наставлений.

Рука Серсеи на груди внезапно впилась ногтями в ткань, а вторая с шорохом исчезла из-под юбок. Деланна рывком выскользнула из объятий, больше напоминающих капкан. Искажённая осанка сделала движение резким и неуклюжим, как у сорвавшейся с цепи марионетки. Мышцы у рёбер натянулись, будто старый шов готов был разойтись.

— Слишком много необдуманной дерзости, сестрица, — голос королевы потерял томные нотки и зазвенел, словно тонкое стекло. Её пальцы легли на запястье неотвратимой тяжестью, напоминая о своей власти. — Начинаешь забывать своё место. Думаешь, отец будет слушать твоё нытьё? Или Джейме встанет на твою сторону? — Она небрежно хмыкнула и приблизилась, угрожающе сверкнув глазами. — С тобой он делит только кровь. Со мной же — всё остальное. Ты — его обязанность. А я — выбор. Так было всегда. И если ты когда-нибудь заставишь меня усомниться в этом… участь твоя будет гораздо хуже, чем у любой портовой шлюхи, проданной за горсть медных грошей. Поняла?

Её пристальный взгляд пригвоздил к полу, не ожидая и не допуская иного ответа, кроме покорного молчания. Осталось лишь замереть, поражаясь не столько самим словам, сколько ледяной уверенности, с которой они были сказаны.

— Благодарю за заботу, Ваша Милость. — Голос прозвучал почти бездыханно, но чётко. — Излишне тревожиться о моих… предпочтениях. Сир Джейме всегда был для меня лишь братом. И верным защитником нашей семьи. Его преданность вам общеизвестна.

Воздух застыл. В свинцовой тишине было слышно, как потрескивают поленья в камине. Пальцы Серсеи на мгновение сжались, будто пытаясь расшифровать скрытый смысл за безупречно вежливыми словами.

— Я никогда не осмелилась бы рассматривать его в ином свете, — Деланна чуть склонила голову, придавая своим словам оттенок почтительности, который мог быть истолкован и как покорность, и как укор. — Некоторые связи слишком священны, чтобы осквернять их мирскими помыслами.

— Ступай. — Королева убрала руку с запястья с таким видом, будто отстранилась от насекомого. Её взгляд скользнул по асимметричной линии плеч с откровенным презрением, от которого стало физически больно. — И постарайся не упасть в обморок на глазах у прислуги. Не позорь наш Дом. Карлик в фамильном дублете уже успешно с этим справляется.

На пути к выходу колени дрожали, а в ушах по-прежнему стоял шум. Каждый шаг давался с усилием, будто приходилось идти по колено в вязкой грязи. Воздух в коридоре показался ледяным после удушающей пряности королевских покоев. Мир не прекращал своё медленное, противное вращение. Тени плясали перед глазами, сплетаясь в узор, похожий на насмешливую улыбку сестры. Последним ощущением был резкий стук сердца в ушах. И чувство, будто кожу испачкали чем-то липким и ядовитым, что уже не смыть.

Все части головоломки сошлись воедино, складываясь в уродливую, отвратительную картину. Пицель — дряхлый с виду старик, о постыдных пороках которого ходили упорные слухи. И Серсея, с ядовитой улыбкой и «заботой» о младшей сестре. Это она подослала его. То была её грязная шутка, наглядное подтверждение слов, сказанных накануне.

Вот каким будет твой жених, сестрица. Вот какие руки будут тебя ласкать. Попробуй на вкус своё будущее.