15. OCEAN (1/2)
NMIXX — OCEAN
*
После бури всегда наступает затишье. В этом есть своя правда, но все забывают добавить, что восстановление после урагана — боль, которая ничуть не легче самого шторма.
Сознание возвращалось к Чонгуку медленно, пробиваясь сквозь плотную вату забытья. Первым, что он ощутил, была не боль, а тепло, чья-то рука осторожно легла на его плечо. Он заставил себя открыть глаза и повернул голову на подушке. Резкий, ноющий спазм прокатился от шеи к виску, заставив его непроизвольно сморщиться. А потом он увидел выражение лица, которое, наверное, свойственно всем, увидевшим последствия настоящей катастрофы. Побитое лицо. Искреннее сочувствие и желание поддержать. Сострадание.
— Доброе утро, — тихо прозвучал голос перед ним, а потом его обладатель убрал руку, будто боясь сделать ещё больнее.
— Привет, — голос Чонгука звучит хрипло, сорванным шёпотом. Он пытается приподняться на локте, но тупая, разлитая боль в рёбрах заставляет его глухо крякнуть и откинуться назад. Медленнее, осторожнее, он, скрепя сердце, подаётся корпусом вверх, чтобы опереться о спинку кровати. Каждое движение отзывается эхом в теле, предательским нытьём в боку, дёргающей болью в скуле, жжением рассечённой губы.
— Я приготовил завтрак, — объявляет друг, стараясь, чтобы голос звучал как обычно.
— Ты? Приготовил? — в интонации Чонгука нет издёвки, лишь слабый отголосок удивления, попытка ухватиться за что-то нормальное в этом абсурдном утре.
— Ну, заказал. Какая разница, — тот пожимает плечами, делая вид, что не замечает, как его друг зажмуривается, пытаясь перетерпеть очередной спазм. — Есть готово. Жду в гостиной.
— Подожди, — Чонгук окликает его, когда тот уже поворачивается к двери. Он заставляет себя встретиться с ним взглядом, несмотря на то, что веко распухло и плохо слушается. — Спасибо. Реально… спасибо большое.
Короткий кивок — ему в ответ, и дверь в гостевую комнату тихо закрывается. Чонгук остаётся один, и тишина снова наваливается на него — густая и звонкая. Он протяжно выдыхает, снова прикрывая глаза, отдаваясь на миг этой ноющей, разломанной боли.
Тэхён.
А к кому он ещё мог пойти?
Без телефона, без денег, с разбитым лицом и изувеченной душой. Мысль бежать к Юнги — к тому, чьё имя жжёт грудь радостью и стыдом одновременно, — возникала первой, но он тут же её отбросил, будто обжёгшись. Нет. Он не может приползти к нему таким избитым, униженным, окровавленным. Это слишком жалко, слишком несправедливо по отношению к тому свету, что тот олицетворяет. Бежать из одних объятий в другие, с окровавленными руками? Нет. Так не должно быть.
К брату? С его счастливой семьёй, с женой и маленьким ребёнком? Принести этот хаос и боль в их уютный мир? Он не имеет права.
Тэхён приехал быстро. И был слегка в шоке. «Слегка» — это преуменьшение.
Поэтому, добравшись на автопилоте до ближайшего 7-Eleven, где ночной продавец смотрел на него, как на призрака или прокажённого, он выдавил из себя единственную просьбу. Тот, движимый то ли шоком, то ли простой человеческой жалостью, молча протянул свой телефон.
Он приехал быстрее, чем можно было ожидать. И сказать, что он был «слегка в шоке», — сильнейшее преуменьшение. Его лицо, обычно оживлённое и насмешливое, на секунду стало абсолютно пустым. Тэхён, привыкший задавать миллион вопросов, молчал. Наверное, сложил два плюс два.
Дорога до его квартиры проходила в оглушительной тишине. Он лишь раз сглотнул громко, судорожно сжимая руль, когда при свете фонаря видел всю картину целиком: глубокий порез на щеке, запекшуюся кровь в ноздрях, распухшую, расколотую губу и уже проступающие сине-багровые пятна на шее — отчётливые отпечатки пальцев, будто клеймо.
Дома Тэхён действовал быстро и молча, как настоящий полевой врач. Посадил Чонгука на табурет в ванной, достал аптечку. Обработка ран жгучими антисептиками, холодные компрессы на самые страшные гематомы, аккуратные пластыри на рваные ссадины. Чонгук сидел, сгорбившись, стиснув зубы, чтобы не стонать, и лишь изредка вздрагивал от прикосновения ватного тампона. Ким не говорил ни слова — лишь его брови были гневно сведены, а губы плотно сжаты.
Всё, что помнит потом Чонгук, — это две таблетки обезболивающего, стакан воды, дрожащей рукой поднесённый к губам, и, наконец, чистая футболка и указание на гостевую комнату. Чонгук рухнул на кровать, и его вырубило почти мгновенно.
И теперь, наутро, боль возвращается. Но он жив. Он в безопасности.
За дверью слышится голос, такой знакомый и такой вовремя подоспевший в его жизни:
— Чонгук-а, еда остывает! Или ты ждёшь, пока я сам всё съем? — кричит Тэхён, и по его тону слышно, что он уже почти вернулся к своему обычному, подбадривающему «я».
Чонгук выходит после коротких, осторожных утренних процедур. Даже чистка зубов оказывается пыткой: каждое движение отзывается резкой болью в разбитой губе и ноющей болью в рёбрах. Он так и не посмел поднять глаза на своё отражение в зеркале. Он заслужил это. Каждый синяк, каждый порез — справедливая расплата.
Завтрак, который Тэхён заказал, был изысканным, и обычно есть у него в гостях — всё равно что чувствовать себя принцем. Тэхёну в жизни определённо улыбнулась фортуна. Он тот, кого называют «родившимся с золотой ложкой во рту». Он богат, точнее, его семья, но это неважно. Его лофт в центре Сеула с шикарным видом на реку Хан — место, где Чонгук иной раз мог бы наслаждаться каждым моментом. Но не сегодня.
— Ты не ешь, — замечает Тэхён, его голос осторожный, будто он боится спугнуть тишину. Он откладывает свои палочки, наблюдает за другом, который скорее не ест, а перемешивает еду.
Чонгук медленно поднимает на него взгляд. Движение даётся с трудом, будто голова налита свинцом.
— Прости, — его голос — хриплый шёпот. — Аппетита совсем нет.
Тэ делает глоток зелёного чая, не сводя с Чонгука внимательного взгляда.
— Чонгук… — он начинает, и в его голосе явная нерешительность и жалость. — Это Намджун, да? — пауза становится густой, значимой. — Он узнал?
— Если знаешь ответ, зачем спрашиваешь? — Чонгук поднимает на него усталый взгляд и пытается улыбнуться, но тут же морщится от боли.
Тэхён не отводит взгляда, его глаза прикованы к тёмно-багровому порезу на скуле Чонгука.
— Шрам останется, — мягко констатирует Тэхён, глядя на порез на его щеке.
— Плевать, — Чонгук отводит взгляд в сторону, к огромному окну. Ему плевать. Это будет его клеймом, его вечным напоминанием.
— Тебе нужно в больницу, — настаивает Тэхён с лёгкой тревожностью в голосе. — Хотя бы чтобы проверить рёбра. Сотрясение тоже возможно. Ты вчера едва держался на ногах.
— Со мной всё хорошо, Тэхён, — Чонгук отмахивается, но его рука дрожит, когда он тянется за стаканом воды.
— Тогда ты пойдёшь в полиц…
— Тэхён! — имя вырывается из груди Чонгука не криком, а сдавленным, хриплым рыком. Он резко вскакивает, отшатываясь от стола, и стул с грохотом отъезжает назад. В глазах его — дикая смесь боли, стыда и ярости, направленной исключительно на себя. — Я заслужил это! Как ты не понимаешь?! Никуда я не пойду!
Он тяжело дышит, грудь вздымается, причиняя ему новую боль. И тут он видит — видит, как Тэхён отпрянул, его широко раскрытые глаза, в которых отражается не страх, а шок и… боль. Боль за него. И весь пар из Чонгука выходит разом. Он снова падает на стул, сгорбившись, и проводит трясущейся рукой по лицу.
— Извини… — это звучит как стон, полный самоотвращения. — Я не хотел кричать.
— Ты не заслужил такое! — теперь голос Тэхёна крепчает, в нём впервые за утро слышится не просто тревога, а настоящий, праведный гнев. Он тоже встаёт, упирается руками в стол, его взгляд горит. — Никто не заслуживает, чтобы его так избивали! Это не «заслуженно», Чонгук, это насилие! Ты понимаешь разницу?!
— Неважно! — Чонгук качает головой, снова и снова, словно пытаясь выбросить из неё эти слова. — Всё кончено. Никуда я не пойду. Я просто… хочу забыть. Вычеркнуть тот вечер. Сжечь, и больше никогда не видеться с ним.
Тэхён замирает, его гнев так же быстро угасает, сменяясь тяжёлой, безнадёжной усталостью. Тишина повисает между ними, плотная и неудобная. Он смотрит на свои руки, а потом, почти неслышно, поднимает глаза на Чонгука.
— Юнги… — он произносит имя осторожно, будто проверяя хрупкий лёд. — Он же не знает?
Чонгук задумывается, словно от физической боли. Он резко, почти отчаянно, мотает головой: «Нет». И пусть лучше никогда не узнает. Мысль о том, что тот увидит его таким сломленным, окровавленным, жалким, — была невыносима. Он не мог принести свои синяки и свою вину в тот новый, хрупкий мир, что они начали строить. Это было бы величайшим осквернением.
***Ладонь Юнги бессознательно похлопывает по простыне рядом в поисках тепла, но находит лишь холодную, пустую поверхность. Он открывает глаза и тут же зажмуривается, слепнущий от полосы дневного света, что режет полумрак через наполовину раздвинутые шторы.
Ушёл.
Не сказав ни слова. Не попрощавшись. Не оставив ни записки, ни сообщения. Просто испарился, как призрак, унеся с собой утренний покой и оставив взамен ледяную пустоту.
Этот мальчишка… Этот невыносимый, ранимый, прекрасный мальчишка украл у него всё: душевное равновесие, способность ясно мыслить, а главное — его собственное, некогда целое, сердце. Смотреть вчера в глаза Чонгуку было сложно: в них стояла такая бездонная, щемящая боль, что Юнги готов был на всё, лишь бы её утолить. Теперь этот взгляд врезался в память навсегда. Чонгук навеки останется в его сердце, хочет он того или нет.
Но он хочет. До дрожи в коленях. До того, что всё внутри сжимается в тугой, болезненный комок.
Иногда Чонгук кажется ему сложнейшей головоломкой, которую невозможно разгадать. Они были похожи — две одинокие души, заточенные в собственных страхах. Но в то же время абсолютно разными. Может, в этом и было их притяжение? Как в странном законе физики, где минус и минус притягиваются, давая на выходе ослепительную, необъяснимую вспышку плюса?
Юнги не знает. Он знает лишь одно: по нему расползается липкая, тошнотворная тревога. Он скучает до физической боли и боится до озноба. Боится, потому что не знает, что сейчас творится в голове у Чонгука, на что тот способен в порыве отчаяния.
А больше всего он боится его — Намджуна. Потому что такие, как он, не просто злятся. Они уничтожают.
Беспокойство бьёт в набат, отзываясь глухим стуком в висках. Весь день Юнги не в себе. Он, как одержимый, пялится в экран телефона. Ни звонка, ни сообщения. Ни по дороге на работу, ни во время преподавания, ни в обеденный перерыв. Даже вечером, переступив порог дома, он первым делом хватает молчащее устройство.
Отчаяние рождает хаотичные, ядовитые мысли. А что, если… Нет, Чонгук не мог. Не мог прийти к нему с такой болью, провести такую ночь, сказать такие слова… и снова, как послушный щенок, вернуться в свою клетку к Намджуну. Нет. Чонгук не такой. Или… или это Юнги просто отказывается видеть правду, боясь снова оказаться тем, кого бросают?
Чаша терпения переполняется. Он больше не может ждать. Пальцы дрожат, когда он сам набирает номер, и на его удачу трубку поднимают со второго гудка.
— Чонгук… — его голос звучит хрипло, но с надеждой и страхом.
Но вместо знакомого тихого тембра из трубки доносится совсем другой голос. Низкий, пропитанный холодной ненавистью и самодовольством. От одного его звука кровь стынет в жилах.
— Его здесь нет.
Юнги замирает, сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться с бешеной скоростью.
— Намджун… — он выдыхает имя, как проклятие.
— Я же предупреждал тебя, мразь, чтобы ты убрался подальше, — каждое слово отчеканено, как пуля.
— Что ты с ним сделал? — голос Юнги срывается, в нём прорывается животный ужас.
— То, на что он давно напрашивался, — пауза, тяжёлое, слышимое дыхание. — И тебе, сука, лучше не попадаться мне на глаза.
Угроза висит в воздухе, тяжёлая и осязаемая. Но страх за Чонгука сильнее.
— Я не боюсь тебя! Если с него хоть волос упадёт…
— Надеюсь, вы оба сгниёте где-нибудь в канаве! — раздаётся оглушительный хриплый рык, и связь обрывается, оставляя в ушах пронзительный гулкий звон.
Так же резко, словно кто-то перерезал нить, обрывается и сердце Юнги. Недаром весь день его терзало это тягостное, щемящее предчувствие. Недаром.
Он с силой проводит ладонями по лицу, словно пытаясь стереть жуткие образы, которые тут же рисует разум. Потом его пальцы впиваются в волосы, сжимая их в кулаки. Боль, острая и ясная, проясняет мысли.
Ему нужно найти Чонгука. Сейчас же. Во что бы то ни стало. Эта мысль бьётся в висках навязчивым, болезненным пульсом, вытесняя всё остальное.
Юнги мечется по комнате, его шаги нервные, беспорядочные. Он чувствует себя как загнанный зверь и в то же время — как математик, пытающийся решить невыносимо сложное уравнение по имени «Чонгук». Он не может просто ждать. Не может позволить тому страдать в одиночку из-за него. Этот мальчишка подставился под удар, который был предназначен ему, Юнги. Чувство вины грызёт его изнутри, острое и кислотное.