Глава 39 (1/2)

Тэхену за жизнь удалось посетить не так уж мало поминальных служб, и всегда первой мыслью, стоило устремить взгляд к фотографии погибшего, становилось то, насколько пафосно родственники все устроили. В его мире, где каждый день соревнование и если не жрешь ты, то жрут тебя, даже прощание с мертвыми служило чем-то вроде лакмусовой бумаги.

В любой детали обстановки мелькало положение хоронящей семьи. Для представителей высшей ступени общества дни похорон становились почти тем же самым, чем воспринимались выходы в свет, только если в ресторанах хвастались брендами одежды, ювелирными цацками и количеством нулей в чеках элитного эскорта, то в помещениях для почестей в ход шли редкие цветы, изысканные блюда на дорогой посуде и претенциозные венки.

Тэхен видел много трагичных мероприятий, где всегда был стиль. Но почему-то напрочь забывалась душа.

Церемонию, устроенную родителями Чонгука, спроси его кто, Тэхен без раздумий назвал бы уютной. А после от совсем уж неуместной формулировки его бы всего перекосило.

Стоит зайти в небольшое здание, арендованное для прощания, как нюх щекочут ароматы масляных ламп, благовоний и парафина — начиная с порога вдоль стен выстроено бесчисленное количество свечей с подрагивающими огоньками на фитилях. Тэхен приходит очень рано, оттого внутри еще совсем мало посетителей, однако тишины нет. Как только он прикрывает за собой дверь, стирая звуки воющей погоды на улице, до слуха доносится чья-то истерика.

Моментально копящая слезы на его темных ресницах.

Тэхен снимает пальто и оставляет его в специально отведенном месте. Он тщательно втирает подошвы в коврик, стараясь избавиться от снежной каши, чтобы не марать светлый пол отпечатками протектора ботинок. Спрятав ладони в карманы классических черных брюк, он мимолетно морщится оттого, как большие пальцы обеих рук простреливает легкой болью — суставы все еще тщательно зафиксированы и приносят дискомфорт при любом резком движении.

Когда Тэхен переступает порог поминального зала, первым делом он замечает вовсе не отпечатанное в краске лицо Чонгука на большом полотне, окруженном цветами. Куда «живописнее» оказывается Сонэ, которая не просто стоит на коленях перед портретом сына — она утыкается лбом в пол, вытянув руки вперед в крайне глубоком поклоне, и не сдерживается, роняя горькие слезы.

В тонких ароматах белых хризантем, смешанных с более терпкими — благовоний, легко распознаются нотки скорби.

Совсем неуместно случаю Тэхен припоминает похожий момент. Когда хоронили Мару, он поймал себя на мысли о том, что уважение к почившей в исполнении матери Чонгука слишком уж похоже на мольбу о прощении.

Что ж. Теперь предельно ясно, что так и было. Сонэ извинялась перед задушенной женщиной за то, что удавку-галстук на ее горле стянул ее собственный сын.

Он плечами передергивает, когда Совон пытается поднять жену, а та вырывается, заламывая руки и рыдая в голос. Ее истерика дребезжит в тон колокольчику, который Тэхен случайно задевает головой; ткань традиционного для траура черного ханбока женщины в борьбе задирается до локтя и обнажает старые шрамы-рисунки.

Затаив дыхание, Тэхен совершенно бесстыдно изучает память о Художнике, выцветшую за тридцать с лишним лет до рубцов оттенка чуть светлее кожи. Он жмурится ненадолго и выдыхает сквозь приоткрытый рот, находя ответ еще на один вопрос: почему на фотографии с пляжа, где Чонгук запечатлен с матерью, последняя одета вовсе не по погоде.

Тело Сонэ должно полностью повторять отличительные черты всех жертв Художника. А тот ведь не скупился «изрисовывать» каждый сантиметр несчастных женщин снаружи ножом, пока внутри оставлял сперму. Блядский извращенец. Тэхен пальцы в кулаки стискивает, снова заставляя травмированные суставы ныть и проклиная себя за нежданно нагрянувшие противоречивые мысли.

Но он ничего не в силах поделать. Он никак не может отмахнуться от понимания, что если бы не Художник, то и Чонгук никогда бы не родился. Это что-то из серии нет худа без добра, только вот в этом случае добро худо вообще никак не оправдывает. Точно не для женщины, перенесшей ад и продолжающей в нем пребывать сейчас, ведь ее добро, зачатое и рожденное в страданиях, кануло в небытие.

Совону все же удается поднять Сонэ. Он опускает ее рукава так, чтобы никому не показывать историю, отводит задыхающуюся страданиями женщину к углу, где должна по традиции бдить семья весь период прощания. Усадив ее на специальную подстилку, мужчина тут же находит запечатанную бутылку с водой и резко откручивает крышку. Лишь дождавшись, когда Сонэ сделает несколько глотков, чтобы хоть как-то успокоиться, Совон позволяет себе пересечься взглядами с первым «гостем». Он едва заметно кивает в чем-то вроде приветствия.

Тэхен тем же не отвечает, а демонстративно переводит взор к фотографии в обрамлении белых хризантем.

Пошатываясь, он отступает к стене так, чтобы оказаться ровно напротив «Чонгука», и сползает по ней вниз. Согнув колени и уронив на них руки обессиленно, он макушкой откидывается назад и изучает из-под опущенных ресниц снимок, который ему до этого ни разу не удосужилось увидеть.

Чонгук на фото красив. Не то чтобы он в реальности хуже, но на изображении он кажется поистине счастливым — таким, каким Тэхену его так и не удалось лицезреть. Погибшему на изображении вряд ли больше двадцати, ведь его лицо еще избавлено от пирсинга, а на шее, попавшей в фокус, отсутствуют узоры татуировок. Он узко щурит темные глаза, где отражаются солнечные блики, и морщит нос в широкой улыбке, позируя камере.

Интересно, кто в тот момент находился по другую сторону объектива? Кого Чонгук так рад был видеть?

Тэхен пришел первым, «проиграв гонку» разве что родителям Чонгука, и они проводят втроем порядочно времени, прежде чем появляются другие гости. Тех оказывается немало: сотрудники СБУРа, кивающие Тэхену в приветствии, на что он не отвечает; Сокджин в сопровождении Миджу, рыдающей сестры, скорбящего Бо и двух людей возраста Совона и Сонэ; Джису на пару с мужем, элегантно промокающая слезы кружевным платком; Шадо с Психом, проведшие в глубоком поклоне долгие минуты; даже Паук является высказать уважение — все, с кем Тэхен так или иначе пересекался за месяцы знакомства с погибшим. Они приносят цветы, и тех за несколько часов копится много — хозяин любого цветочного бы позавидовал, заглянув украдкой. Кто-то притаскивает лилии, их тяжелый аромат быстро вплетается в какофонию других, отчего голова гудит из-за «парфюмерного» передоза.

Многие плачут. Кто-то старается казаться стойким, но слишком уж неумело прячет скорбь за повлажневшими ресницами. Посетители кланяются, вчитываются в короткие эпитафии на венках и прощаются.

Тэхен почти все пропускает мимо фокуса, забывшись в изображении любимого лица, потому что стоит лишь на секунду отвлечься — и он тонет в поганом лицемерии.

Чонгук не терпит лицемерия на генетическом уровне.

Тэхен проводит в небольшой комнате много часов, и по всем правилам он не имеет на это право. Он должен только «отвесить» поклон и удалиться к остальным, чтобы за традиционной трапезой и в тихих беседах-воспоминаниях продолжить памятный почет. Постоянно рядом со снимком может находиться лишь семья, принимающая соболезнования от гостей, а Тэхен Чонгуку никакой не родственник.

Но срать он хотел на обычаи и устои.

На то, что о нем могут подумать. Даже на то, что в любой момент Совон может его прогнать — в таком случае Тэхен выступит целым фронтом и наговорит отцу Чонгука гораздо больше гадостей, чем сделал лишь вчера. Он готов опуститься до низости, если хоть кто-то попытается вмешаться в его почерневший мирок и лишить права на самобичевание.

К счастью, ни Совон, ни Сонэ его не трогают. Быть может, они его не замечают, погрязнув в собственной трагедии. Возможно, все же понимают, что ему здесь быть необходимо жизненно.

Тэхен не знает, сколько проходит часов, прежде чем из молчаливого диалога с мертвецом его выдирает пробирающий до позвонков звук. Он поворачивает голову вбок, ловит в фокус зрения Сонэ, снова тонущую в скорби. Он пальцы в кулаки стискивает, наблюдая за упавшей на колени женщиной, которая опять задыхается в рыданиях.

Громко. Надрывно. Будто жизнь кончилась.

Этот вой — он совсем не похож на человеческий. Так разве что волчицы на луну стонут, потеряв весь выводок щенят за пару часов, пока отлучились на охоту.

Ну или так страдает мать. Мать, которая хоронит своего ребенка.

Эта мать, возможно, оплакивает двоих детей — Тэхен не знает и знать, если честно, не желает. Он просто смотрит. Смотрит неотрывно. Думает о том, что хотел бы позлорадствовать, потому что Сонэ сыграла роль в том, как сильно Чонгук запутался в себе. Она тоже виновата в том, что один ее сын погиб, пытаясь спасти от смерти второго.

Она же стала причиной того, что тот самый второй сын перестал заслуживать Жизни, заигравшись со Смертью.

Но быть скотиной в отношении матери Чонгука у Тэхена не выходит. Он поднимается, опираясь ладонью о стену, бросает последний взгляд на портрет любимого человека и удаляется, ведь скорбь Сонэ — это выше его сил.

Женщина много чего заслуживает. Но такого не заслуживает никто.

Проходя мимо следующего зала, где собрались все близкие Чонгука, чтобы за трапезой с ним проститься, Тэхен опускает голову и проскальзывает бесплотным призраком, стараясь не привлекать внимания. До него доносятся тихие разговоры, перемежающиеся тоскливыми смешками, и он зубы сцепляет, давя ругательства, рвущиеся из глотки.

Видит блядское все, он прекрасно понимает, как много людей Чонгука любит. Но все же чувствует себя в толпе разномастного народа откровенно лишним. Чужим. Ему хочется думать, что он лучше остальных. Что он искренне ценил.

Но суть в том, что все они облажались. Тэхен не исключение.

Прихватив пальто и покинув ритуальное здание, он спускается по подмерзшим ступеням и застывает сбоку оформленного вычурными вензелями крыльца, так тесно прижавшись к стене, как если бы хотел бесследно раствориться в тенях. Перекинув верхнюю одежду через предплечье и ослабив душащий галстук, он лезет во внутренний карман пиджака, чтобы, наткнувшись на мелкий полиэтиленовый пакет и усмехнувшись, достать пачку сигарет предпочитаемой Чонгуком марки. С первого раза подкурить не удается — он так и не приноровился удерживать предметы, мало используя большие пальцы, да и дрожащие ладони вынуждают проскальзывать по расшатанному колесику.

Чтобы высечь искру, приходится постараться.

Тэхен тянет едкий дым глубоко в легкие и закашливается, но реакции собственного организма его волнуют не особо. Он достает из кармана брюк зажигалку Чонгука, сменив ей работающую. Стерев выступившие слезы рукавом пиджака, он поглаживает выгоревшую гравировку, бездумно пялясь в пустоту. Тонкая цепь между двумя большеватыми для его пальцев кольцами звякает то и дело о почерневший металл, разбавляя переливами вой ветра вдалеке и шелест голых деревьев.

В голове полный штиль. Ни одной мысли, ни единого плана. Ни намека на то, как существовать, блядь, дальше.

Тэхен успевает превратить половину крепкой сигареты в пепел, прежде чем рядом с ним появляется Миджу черт его знает откуда — он видел ее в зале пару минут вместе с Сокджином, но, когда проходил мимо трапезной, ему так похер было на все, что присутствующих там не заценил. Застыв сбоку от него и прислонившись лопатками к стене, женщина выдерживает долгое молчание. Она просто стоит рядом, слегка касаясь тканью своего традиционного ханбока на плече более плотной — пиджака Тэхена.

Он тянет уголки губ слегка вверх и, зажав сигарету уголком рта, безмолвно предлагает подруге свое пальто. Та, голову чуть набок склонив, принимает заботу и, накинув на плечи чужую одежду, вновь прижимается к Тэхену.

Чтобы хоть немного тепла друг у друга украдкой своровать.

— Мне жаль, Тэ, — выдыхает Миджу едва слышно, когда Тэхен докуривает и, уронив остатки сигареты под ноги, не находит сил даже растереть подошвой уголек.

— Мне тоже, — полушепотом отвечает он, макушкой на стену откидываясь.

Смотря на затянутое тучами небо, которое, будто почуяв его настроение, подстроилось, он часто-часто моргает, сдерживая слезы. Видит блядское все, вчерашняя истерика в квартире Чонгука, накрывшая его так сильно, что он понятия не имеет, как ее пережил, высосала из него всю энергию. Будь он техникой без навыка функционировать на упрямстве, у него не просто батарейка уже бы красным мигала. Он бы давно вырубился, «светя» лишь черным экраном.

Не факт, что и зарядка от розетки ему смогла бы помочь. Тэхен вымотался, кажется, до конца. Дальше не усталость — банальная смерть от истощения.

Миджу снова недолго молчит, однако потом хмыкает и руку протягивает. Тэхен сначала непонимающе пялится на хрупкие пальцы с длинными, выкрашенными в черный ногтями, а потом поднимает вопросительный взор к подруге.

— Кокс, — без лишних слов говорит она, стерев всю скорбь из тона — теперь от нее за километр разит непреклонной требовательностью, с которой хер поспоришь.

Тэхен усмехается безрадостно, уже открыв рот, чтобы отмахнуться, но потом все же лезет во внутренний карман пиджака и, отодвинув полупустую пачку, тянет крохотный пакетик, чтобы уже через секунду вручить Миджу.

— Как догадалась? — спрашивает он, наблюдая, как женщина, скривившись, безжалостно разрывает полиэтилен, чтобы ссыпать чистейший белый порошок им под ноги.

— Я слишком хорошо тебя знаю, — пожав плечами, отвечает Миджу и, брезгливо нос сморщив, растирает наркотик ботинком по асфальту, смешивая рассыпчатый кайф с кашей подтаявшего грязного снега.

Тэхен головой покачивает на столь громкое заявление, потому что он сам, знающий себя куда лучше, понятия не имеет, зачем вновь опустился до покупки кокаина. В момент выхода из квартиры Чонгука, когда веки от пролитых слез жгло так, будто ему в глаза кислоты налили, ему казалось, что иначе он не выдержит.

Просто. Нахер. Сдохнет.

Короткий визит в каннамский клуб и разговор с барменом, поставляющим наркоту высшего качества золотой молодежи, были ошибкой, Тэхен это понимает и сейчас, и прекрасно осознавал в момент обмена денег на сомнительные удовольствия. Его чудом не замели, учитывая, что Пауку точно известны ключевые точки торговли в Сеуле и звезды могли сойтись так, чтобы она внезапно запланировала очередной рейд именно на ту ночь.

У Тэхена нет объяснений. У него уже даже кокса нет, который он и принимать-то не собирался. Херня какая-то, а не мотивация — вот что он об этом думает.

— На самом деле я ляпнула наугад, — расправившись с кокаином, Миджу переводит взгляд на ладони Тэхена, наполовину спрятанные в карманы брюк, и обеспокоенно спрашивает, заметив, что те безбожно дрожат: — Ты же не…

— Нет, — перебивает Тэхен и вновь пялится в небо, завороженный чернотой по низу облаков. Как же все-таки уместно Судьба подбирает краски к его жизни. — Я и не собирался.

— Точно? — недоверчиво уточняет Миджу. — А руки?

— Это не ломка, — говорит Тэхен и показывает ей подрагивающие пальцы, прежде чем уточнить: — Всего лишь похмелье. И долгое эмоциональное напряжение.

— А глаза? — продолжает допрашивать Миджу, и ее можно понять.

Тэхен касается припухших век, выглядящих откровенно паршиво вкупе с безбожно покрасневшей склерой — он знает, видел утром в зеркале. Пусть он побрился, провел под хлестким душем около часа и приложил остатки усилий, чтобы соответствовать хотя бы характеристике «приемлемо», это не стерло последствий скорби.

— Я прорыдал полночи, — признается он, роняя руку по шву.

Тэхен слабо улыбается, пытаясь еще и так на сторону своей полуправды склонить. Но стоит Миджу сочувственно кивнуть и задеть его озябшую ладонь своей более теплой, чтобы погладить, намек на положительную эмоцию стирается с его лица в миг.

Тон Тэхена насквозь пропитывается тоской, когда звучит:

— Чонгук бы не одобрил.

Он так живо представляет разочарованный взгляд погибшего мужчины, будто видит того прямо перед собой — на расстоянии вытянутой руки. Он хмыкает горько. Жаль только, что хер достанешь.

— Зачем тогда купил? — задает Миджу тот вопрос, на который у Тэхена ответа нет.

О чем он ей без заминки и сообщает:

— Понятия не имею.

Вытянув пальцы из хватки женщины, Тэхен вновь прячет ладони по карманам брюк. Он прерывается на тяжелый вздох, а потом позволяет себе посмотреть прямо подруге в глаза.

Он захлебывается беспокойством, которое рябит в ее темной радужке.

— Я больше этого не сделаю, Миджу, — заверяет Тэхен и себя, и ее, и Чонгука — тоже, пусть тому уже без надобности. Женщина недоверчиво брови к переносице сводит, и он делает тон максимально твердым, чтобы убедить: — Я обещаю. Это была просто… минута. Одна. Всего одна.

Миджу недолго молчит. Она посильнее кутается в чужое пальто, стараясь защититься от кусачей погоды, и губы — сегодня накрашенные лишь едва заметным блеском — облизывает. Ее хрупкие пальцы тянутся ко лбу Тэхена, и он позволяет ей смахнуть мешающие пряди, чтобы не прятали больной взгляд.

Она смотрит на него сочувствующе и, всхлипнув, голову запрокидывает, часто-часто моргая. Но сдержаться у нее все же не выходит — влажная дорожка скатывается с ресниц, не размазывая стойкой туши, но слепляя тонкие волоски.

— Ты будешь в порядке? — срываясь на высокие ноты, спрашивает Миджу, аккуратно промакивая влагу на нижнем веке ребром указательного пальца.

— Вряд ли, — отвечает Тэхен честно.

Даже если смело помечтать, он не может представить, когда сможет почувствовать себя так, чтобы это хотя бы с натяжкой назвать «в порядке».

Заметив, как черты Миджу вновь преображаются в наглядную демонстрацию термина «квинтэссенция беспокойства», он спешит ее снова заверить:

— Но я не стану себя закапывать. Ни наркоты, ни самоубийства. Обещаю.

Миджу пялится на него как-то испытующе, будто все ждет, что под таким натиском он сдастся и признается в наглой лжи. И тут у нее явно провал по всем фронтам, потому что Тэхен не может сказать, что в его речах правда. У него так сильно все в разуме перемешалось, что у него ни истины, ни ориентиров.

Ни-че-го.

Миджу все же смиряется и натужно кивает.

— Можно тебя обнять? — едва перебирая губами, шелестит она даже тише слабого снегопада.

Но Тэхен головой покачивает, считав реплику по движениям рта.

— Давай в другой раз, — говорит он мягко, чтобы не обидеть.

Просто Тэхен не может. Не сейчас.

Миджу вновь кивает, слабо улыбаясь, но попытка выходит так себе — выражение ее лица очень уж напоминает бездарную карикатуру, во что сложно поверить. Тэхену всегда казалось, что столь привлекательную внешность ничем не попортить.

— Я пойду, — говорит он едва слышно.

Миджу уже открывает рот, чтобы, кажется, остановить или предложить свое общество, но ее от любых слов останавливают покачиванием головы.

Тэхену остро хочется побыть наедине с собой.

Еще ненадолго задержавшись, женщина стягивает пальто и передает другу. Она все так же молчит, наблюдая, как он накидывает плотную тряпку на плечи, и так же без лишних слов провожает его взглядом, когда, салютнув, Тэхен направляется по парковке к воротам, мешая снежную грязь начищенными по случаю ботинками.

Когда Тэхен у кованых решеток оборачивается, Миджу все еще стоит, обхватив себя руками в попытке согреться. И только убедившись, что он не сдаст назад, она направляется внутрь теплого здания — у нее ведь есть еще один мужчина, нуждающийся в поддержке.

Впрочем, тот самый мужчина почему-то предпочитает провести время не со своей женщиной. Стоит Тэхену пройти буквально метров сто вдоль пустынной дороги, и его нагоняет серебристый седан, чтобы притормозить до черепашьей скорости.

Сокджин не дает о себе знать — не опускает окон, на клаксон тоже не жмет. Он просто едет рядом, подстроившись под чужой шаг, и это уже достаточная демонстрация намерений.

Тэхен хмыкает и останавливается; автомобиль делает то же самое. Он открывает переднюю дверь и падает на пассажирское. Взрослые учат детей не садиться в тачки к плохим дядям, но он бы согласился, даже окажись за рулем не Сокджин, а сам Люцифер с Лилит на пару.

Авось хуже все равно не будет.

— Пришло время платить по счетам? — спрашивает Тэхен равнодушно.

Ему ведь обещали страдания до конца жизни, если Чонгук умрет от руки Киена. Произошло не совсем так, но вряд ли Сокджину принципиально. Речь ведь о кончине лучшего друга.

Сокджин не отвечает сразу, внимательный взор карих глаз лишь следит за тем, как Тэхен пытается пристегнуться, но из-за адского тремора в пальцах и неудобных фиксаторов не справляется сходу — он три раза не попадает в защелку. Когда ему все же удается, сбоку раздается тихий хмык.

За которым следует отстраненное:

— Ты и без меня прекрасно справляешься.

Тэхен хмыкает — тоже. Хотя бы в одном Хосок оказался прав: «Худший суд, происходящий в жизни человека, — суд в его голове». Когда ты сам становишься прокурором своих же ошибок, имитировать адвоката уже не получается.

Звуки улицы тонут в реве двигателя, когда Сокджин остервенело давит на педаль газа, выжимая из посредственной тачки максимум.

— А как же Миджу? — интересуется Тэхен не потому, что ему есть дело. Ему просто не хочется становиться преградой между подругой и ее счастьем. Пусть хоть кому-то в этой блядской трагедии повезет в личной жизни.

— Динь ее развлечет, пока мы болтаем, — отмахивается Сокджин.

Тэхен припоминает, что уже где-то слышал это прозвище, но вопросов уточняющих не задает. Ему все еще похуй, если начистоту. И на ту, кто зовется Динь, и на то, просуществует ли мир еще пару дней или уже в следующую минуту на Землю бухнется метеорит размером с Сахару.

Они едут в полном молчании довольно долго, и куда его везут, Тэхен понимает почти сразу. Он равнодушно наблюдает за пейзажами за стеклом, которые все сильнее растворяются в серой дымке влажного снегопада, пока автомобиль движется к границе города. Когда они покидают Сеул, тучи обрушивают настоящую метель, так что последние десять километров до обители Сокджина они плетутся со скоростью улитки из-за практически нулевой видимости.

Стоит им заехать на придомовую территорию, Сокджин разводит тачку и бодро скрывается под навесом крыльца, пока Тэхен идет совсем уж лениво, «наслаждаясь» тем, как снежинки валятся на щеки, вспыхивая короткими ледяными вспышками на коже.

— Где Пиздюк? — с порога спрашивает Тэхен, с усилием прикрывая за собой дверь, ведь зимний ветер так и «напрашивается в гости», усеивая коврик в коридоре щедрым налетом снега.

Но Сокджин «радует» его только абстрактным:

— Не здесь.

Тэхен вздыхает от стойкого такого разочарования. Он был бы рад серого кошака потискать и даже ворчать бы не стал, если бы тот попытался ему лицо обглодать. Это позволило бы еще немного коснуться того, кого руками больше не выйдет — теперь уж точно, ведь не то чтобы в колумбариях всем позволяют лапать урны с прахом.

Сокджин бубнит что-то неразборчивое и очень недовольное под нос, когда его гость, который не то чтобы прямо рад чужому гостеприимству, стряхивает скопившийся на плечах снег на пол. Тэхен ничего не отвечает, снимает ботинки, наступив на пятки, вешает на крючок повлажневшее от непогоды пальто и вопросительно пялится на хозяина; тот рукой указывает влево.

Тэхен тихо присвистывает, оказавшись в просторной гостиной. У Сокджина не такой уж большой дом по меркам того, кто привык жить в огромных пентхаусах или резиденциях, но все же обстановка внутри рассказывает о неплохом материальном благополучии, никак не вписывающемся в машину у порога — та едва-едва дотягивает до среднего класса. Впрочем, руки Сокджина часто усыпаны вполне себе не бюджетными цацками, и часы он носит довольно дорогие, так что дело, вероятно, в четко выверенных приоритетах.

Сокджин указывает ему на два кресла, поставленные друг напротив друга и разделенные низким журнальным столиком из стекла. Опускаясь в одно из них, Тэхен с усмешкой отмечает взглядом диван, отодвинутый к стене — к его визиту будто заранее готовились. Или не будто, тут черт разберет.

Чертыхаясь под нос, Сокджин срывает с себя пиджак и галстук, чтобы швырнуть их подальше — похоже, ему прикид, необходимый для посещения церемоний прощаний, совсем не по душе. Тэхен делает то же самое, но куда спокойнее: пиджак перекидывает через спинку кресла; удавку аккуратно ослабляет и, через голову сняв, наматывает на ладонь, чтобы оставить на столике приличной кучкой; расстегивает пару верхних пуговиц белой рубашки, закатывает до локтей рукава и поглаживает пальцами горло, которое пусть и слабо, но все еще после пожара саднит.

Пока Сокджин удаляется из гостиной, Тэхен скользит взглядом по обстановке, но его внимание почти ничего не привлекает: шкафы доверху наполнены медицинской литературой, на полках куча всяких безделушек-пылесборников, которые в его мировоззрении человечество придумало абсолютно зря. Единственное, что кажется ему реально стильным, — изящные часы на стене, представляющие собой каркас из сложного переплетения геометрических фигур темных оттенков, украшенный белыми декоративными элементами, напоминающими хлопья снега.

Он бы не отказался повесить такое в своей спальне, когда эта самая спальня у него появится: продал же все, теперь приходится ютиться в съемной однушке на окраине города — единственное жилье, которое удалось найти быстро.

— Это часы Чонгука, — поясняет Сокджин, застав его за рассматриванием занятного элемента декора.

— Что делают у тебя? — уточняет Тэхен, даже не удивившись тому, что его привлекла собственность Чонгука.

Он поглаживает двойное кольцо на пальцах, объединенное цепью в цвете серебра — потемневшей и чуть облезлой из-за старости и дешевизны цацки. Между ними с Чонгуком точно какая-то слишком уж тонкая связь. На уровне духовного и душевного, не только физического.

Такая, какую можно встретить лишь раз в жизни. И то если очень повезет.

— Нашли здесь эстетическое убежище, — говорит Сокджин саркастично, пародируя дикторов из новостных каналов, когда использует уместный синоним. — В клоповнике Чонгука нечего делать такой потрясающей работе, — он водружает на столик два бокала под виски с острыми многоугольными гранями и нераспечатанную бутылку высокого градуса не самой элитной марки. — Надеюсь, ваше высочество не блеванет от алкоголя столь низкого качества, — совершенно беззубо подтрунивает он, падая в кресло напротив Тэхена.

Намек на нигилизм, который не нацелен оскорбить, а существует просто так, срывает с губ Тэхена горькую усмешку. Чонгук тоже умело жонглировал подобными фразами и тоже не для того, чтобы обидеть.

Сия секунда — это как почти оказаться с ним в одной комнате. Снова.

Так странно. За месяцы знакомства Тэхен успел испытать к Сокджину весь спектр чувств: безразличие, удивление, заинтересованность, ревность, раздражение, даже ненависть — ненадолго. Но сейчас среди всего окружения Чонгука, где находятся люди на первый взгляд гораздо приятнее, только от этого мужчины не тошнит.

У Сокджина куча недостатков. Он сам по себе не прямо-таки солнышко. Но именно все это — его величайшая ценность: то, как он живет, защищая то, что дорого, и не боясь при этом показаться мудаком.

Сокджин и Чонгук, на самом-то деле, очень похожи.

— Мое высочество не блеванет, — с легким флером насмешки заверяет Тэхен, отслеживая, как Сокджин распечатывает бутылку и разливает пойла четко на уровень двух пальцев — все же какое-никакое воспитание там где-то завалялось.

Обхватив бокал, Тэхен демонстративно делает крохотный глоток и не кривится, пусть алкоголь и правда сорта довольно ущербного. Но разницы нет. Он ведь уже неделю не чувствует вкусов — у него на языке лишь крошка из пепла, которую, сколько бы рот ни полоскал, никак не отмыть.

Сокджин наблюдает за ним, подняв собственный стакан к лицу, но так и не сделав глоток. Он хмурится, прослеживая, как чужая рука опускает алкоголь на стол; стекло о стекло дребезжит сильнее нужного, потому что Тэхен так и не унял тремор.

— Нервное? — спрашивает Сокджин и все же пускает по горлу немного крепкого градуса, слегка морща нос.

— Наверное, — жмет плечами Тэхен, потирая пальцы левой ладони правыми и сильно стискивая.

— Давно? — продолжает допрос Сокджин, убирая бокал.

Он смотрит так пристально, что заставляет вспомнить — где-то в этом доме хранится диплом медицинского и, возможно, даже не используется подставкой под ножку расшатанного стула.

Вот только Тэхену все еще поебать.

— Без понятия, — отмахивается он, хоть на самом деле и может уточнить — его руки не знают покоя с тех самых пор, когда он впервые услышал «Чонгук мертв». Заметив, как Сокджин рот открывает, порываясь сказать что-то еще, Тэхен требует, добавив стали в тон: — Давай без проповедей и лишнего сочувствия. Тебе сострадание не к лицу.

Тот недолго молчит, нахмурившись. Но потом все же сдается, видимо припомнив, что они с Тэхеном никакие не друзья.

— Как скажешь, — играя в равнодушие, Сокджин плечами пожимает. А потом, вниз взгляд скосив, с усмешкой говорит: — Занятное кольцо.

— Занятное, — подтверждает Тэхен, сдобрив ответ грубостью, чтобы его и не думали за «кражу» отчитывать, ведь Сокджин явно цацку лучшего друга узнал.

Оказавшись в квартире Чонгука, Тэхен не планировал ничего забирать, потому что там от хозяина мало чего личного, а связывающего их двоих и того меньше. Однако после того, как внезапная истерика прибила его к полу, он вспомнил, что кое-что общее у них все же есть.

Кольцо он нашел сразу — сам же оставил его в верхнем ящике тумбы в коридоре после того, как стер сперму с ладони. Еще час Тэхен потратил на то, чтобы отыскать цепь-удавку, с которой у него насчитывалось куда больше приятных воспоминаний.

Но та будто в Лету канула.

— Когда ты узнал? — спрашивает Тэхен.

Он поглаживает кончиком пальца витиеватые узоры на кольцах, которые планирует в ближайшее время отполировать, чтобы придать более презентабельный вид. И заодно ужать, ибо они ему великоваты, а потерять совсем не хочется.

Когда Сокджин хмурится от неожиданности смены темы, Тэхен поясняет:

— Когда ты узнал о моем отце?

Он почти сразу после того, как получил по роже, догадался, что Сокджин был в курсе не с самого начала. Ему не удалось отследить конкретный миг, когда настроения наглого судмедэксперта в его сторону сменились. Тэхен может сказать точно только то, что это произошло уже после того, как Сокджин отправил его к избитому Чонгуку, вручив код от двери.

— Уже под конец, — подтверждает тот. И конкретизирует: — Когда встретил Киена лицом к лицу.

Тэхен прикусывает губу изнутри, пытаясь разгрести хлынувшие лавиной мысли-предположения. И тут же шумно вздыхает, догадавшись.

— Когда… — он давится глубоко хапнутым воздухом, закашливаясь, — гребаный угарный газ, никак не отпустит.

Сокджин дожидается, пока собеседник выровняет дыхание, не спуская с него беспокойного взгляда, но вновь ничего о чужом здоровье не комментирует.

Когда Тэхен успокаивается, стирая слезы с уголков глаз, Сокджин продолжает:

— Да, это был Киен, — говорит с кивком. — Я его сразу узнал.

Упоминание брата Чонгука заставляет инстинктивно коснуться кончиками пальцев шрама на тыльной стороне ладони; под фалангами ощущается ткань фиксатора, пропитанная сукровицей вокруг подранного местами рубца, потому что и так плохо срастающуюся рану все время тревожат, залезая ногтями под плотные бинты.

Наблюдай Тэхен за этой историей со стороны, он обязательно оценил бы иронию с усмешкой: Киен никак не мог остаться в умах людей, потому что как отдельной запоминающейся личности его просто не существовало — все косил под кого-то, пытался найти себя в других. Однако он добился того, чтобы навсегда впечатать память о себе в тела.

Будь Тэхен тем же наблюдателем, он точно Киену бы посочувствовал. Ведь брат Чонгука совсем не выбирал место, куда его зашвырнули в младенчестве, заставив с пеленок познать искусство выживания. Он не виноват ни в обстановке детского дома, ни тем более в творящемся в подвалах Кукловода. Он не нес ответственности и за свой диагноз, лишь за то, какие принимал решения, но и за них он отвечать в полной мере не мог.

Судьба Киена для кого-то непричастного явно покажется трагичной. Тэхен же в этой истории один из главных героев, так что безумно рад, что Киен бесславно сдох, оставшись только безымянными шрамами.

Туда ему и дорога.

— Как тебе удалось его быстро узнать? — интересуется Тэхен, аккуратно поглаживая тот из рубцов, что уходит вдоль линии жизни к запястью — он четко помнит контура, потому преграда перевязки отследить путь не мешает.

Осознавать, что сам облажался настолько, что принимал Киена за Чонгука аж целых несколько минут, стремно. Но у Сокджина хотя бы была какая-никакая фора — он о близнеце лучшего друга имел пусть и смутное, но представление.

Есть еще одно странно — Тэхен больше не злится на Чонгука за то, что столько скрывал. Он вообще всего прошлого негатива не испытывает. Оказывается, когда кто-то умирает, его очень легко простить. Гораздо легче, чем пережить утрату.

Когда болтал чушь вроде «Все можно решить, кроме гроба», Тэхен совсем не хотел проверять утверждение вот так. Но увы. Выбирая средства воспитания, Судьба мало интересуется желаниями учеников.