Глава 26 (1/2)

Чонгук после стрессовых дней привык просыпаться по-особому. Впрочем, за два с небольшим года тяжелых суток случилось так много, что характеристика «по-особому» уже звучит как саркастичный юморок от свирепой Судьбы.

Поганое утро — оно уже традиция. Паршивенькая, подобная тем, которым ты не рад совершенно, но все равно придерживаешься, потому что так заведено. Что-то вроде семейных поминальных служб по тем родственникам, чьи лица ты никогда не видел, однако ходишь в колумбарий вместе с остальными и, как идиот, пялишься на прах человека, струн души не затрагивающего. И безостановочно думаешь: «Когда можно будет свалить, чтобы не показаться грубым?».

Обычно первое, что Чонгук чувствует, открывая глаза почти каждый день за истлевшие в календарях годы — дыра в груди. Она столь глубока и рвана по краям, что ощущение ни капли не похоже на метафорическое. Порой, когда впечатление слишком навязчивое, он инстинктивно прислоняет ладонь к солнечному сплетению, чтобы проверить, не начала ли посреди ночи расходиться кожа.

Только когда убеждается, что душа все также спрятана в клетке из плоти и крови, он замечает то, что по-настоящему реально — саднящий зуд в лопатках. Отрывать себя от простыней, покрытых багровыми корками и разводами сукровицы, — тоже из разряда паршивеньких традиций. Еще немного, и станет таким же привычным, как ежедневный кофе на рассвете, что жарит по горлу мерзкой дешевой горечью.

Так что, выныривая из сонной неги, где, как и в реальном мире, почти всегда царит атмосфера отчаяния, Чонгук уже готовится резко отдирать кожу от ткани, чтобы после, делая щедрые глотки обжигающего олицетворения его существования, наблюдать через «иллюминатор» стиральной машины за тем, как кровавые разводы таят в капсулах чистящих средств.

Чонгук не ждет тишины мыслей. Он не рассчитывает на мягкость чужой постели, приятное тепло не своего одеяла и жаркое дыхание в шею, срывающееся с губ, тесно прижатых к обтянутым татуированной кожей позвонкам. Он не готов к малоощутимому зуду в лопатках, которые вновь ногти не растревожили, и тем более не готов к тяжелой руке, что обнимает его крепко, прижимая весом к простыням еще и фигурально.

Это не первый раз, когда он просыпается рядом с Тэхеном — за последнюю неделю это случилось уже дважды. Однако в прошлый Чонгук не зацикливался так сильно на деталях, предпочтя ретироваться из постели в ту же секунду, как разлепил веки.

Сейчас же он глубоко вдыхает, и, слыша, как Тэхен во сне причмокивает губами, задевая кожу кожей, он выпускает весь запас легких медленно и максимально неслышно — чтобы ненароком не разбудить. Но все равно тревожит сон лежащего рядом мужчины: ладонь на талии напрягается на секунду, чтобы после расслабиться.

Чонгук глаза прикрывает, ощущая, как чужой нос глубже в его растрепанные волосы зарывается, и силой давит в себе невольную улыбку, что на губы просится сразу же. Он дает себе всего пару минут насладиться столь непривычным, чтобы после с разбега ринуться в перипетии дня, обещающего череду сложных решений. Он считает секунды мысленно, задерживая ход стрелки в воображении, и старается различить в бормотании просыпающегося Тэхена хоть одно членораздельное слово. Безуспешно.

Чонгук впервые чувствует холод чужой квартиры, о котором ему вчера твердили весь вечер, лишь когда касается ступнями пола, выбравшись из крепких объятий. Он оглядывается через плечо, но сразу же отворачивается, потому что разнеженный Тэхен — еще одна причина для самокопания.

А Чонгук хочет продлить минуты без сложных дум и выборов еще хоть сколько-нибудь.

Забрав со стула у двери свои вещи, которые после позднего душа сменил на притащенные из дома в рюкзаке, он максимально тихо приоткрывает дверь, чтобы направиться в ту ванну, чьи стены успел увидеть в прошлую ночевку — случившуюся в другой кровати. Личную спальню Тэхена он предпочитает детально не изучать все из тех же малодушных целей не зацикливаться на скверных обстоятельствах еще какое-то время.

Смотавшись на кухню за оставленной там сумкой, чтобы прихватить зубную щетку, он недолго пялится на себя в зеркало, с неудовольствием рассматривая синяки под глазами, быстро умывается и переодевается, готовясь к действительно крайне сложному дню — назначена встреча с Марком, да и к Хосоку нужно наведаться, чтобы кошака забрать на законные квадратные метры.

Однако пусть он и не тратит много времени, когда в спальню возвращается, Тэхена там уже нет. Найти его удается на кухне — вроде умытым, но все же помятым и нерасчесанным, колдующим над кофемашиной. Чонгук ретируется в коридор, чтобы забрать брошенный там вечером телефон, и возвращается, пролистывая пришедшие за ночь уведомления.

Чонгук не позволяет себе нарушить воцарившееся молчание, когда садится на высокий барный стул за остров. Уперевшись локтем в стол и уложившись щекой в раскрытую ладонь, он неслышно наблюдает за тем, как не удосужившийся глаза нормально продрать Тэхен шебаршит ядовито-желтой упаковкой, ловко засыпая зерна в ультрамодную кофемашину.

Смотрится сюрреалистично. Вот по-настоящему абсурдно. Заспанный, в свободных шортах до колена и накинутой наспех майке, без всех своих утонченных украшений и надменного взора, которым смеряет любого, кто в поле зрения попадается, Тэхен все еще совсем не «человек-кухня».

Чонгук не лукавил, когда упоминал, что этому мужчине подходят элитные заведения, красные ковровые дорожки и увешанные дорогущими цацками женщины по левую руку. Это сквозит в каждом жесте, что вроде как про обыденность, но неразрывно в мыслях ассоциируются с понятием «шарм». Во взгляде искоса, в котором и мимолетно заметна глубина. В манере стоять, закусив ноготь большого пальца, пока следит за тем, как темный кофе собирается в чаше машины под мерный булькающий звук.

Такими людьми не то чтобы прямо рождаются, но этому невозможно просто взять и быстро научиться. Подобное дети начинают впитывать с младенчества от родителей, наблюдая за повседневностью.

Тэхен отражает ту среду, в которой вырос.

И то, что из утонченного образа никак не выбиваются жуткие шрамы, которые он уже не пытается прятать, — тоже про среду. Рубцы смотрятся гармонично настолько, что Чонгук, сам того не замечая, хрустит костяшками сжавшегося кулака. Потому что так быть не должно. Если бы мир отдавал хоть долей гуманности, родители бы не измывались над детьми. Да никто бы не стал, ведь дети — самая простая мишень. Они неспособны себя защитить.

Но увы, так бывает гораздо чаще, чем упоминают по телеку и самые смелые статисты.

Чонгук продолжает сохранять молчание, когда перед ним ставят кружку, доверху наполненную чистейшим кофеином без любых примесей — он лишь кивает едва-едва вместо благодарности, на что получает слегка нервную улыбку. Тэхен отходит обратно к ящикам и открывает один из подвесных — очень длинный, с дверцей, что вверх на кронштейнах поднимается.

Чонгук позволяет себе присвистнуть, когда замечает батарею самых разномастных сиропов, многие из которых днем с огнем не сыщешь — он пусть и не интересуется, но все же пару раз улавливал треп Хосока с поставщиками по телефону. Тэхен на это снова слабо улыбается и весь окунается в выбор: подбоченившись, он пару минут смотрит на бутылки, будто не просто вкус на завтрак выбирает, а решает сложнейшие задачи на логарифмы.

В конце концов он выбирает шоколад и сицилийский апельсин, и будь Чонгук наивной влюбленной девчонкой лет тринадцати, он бы уже пищал от умиления, найдя в этом определенные аналогии. Но он лишь хмурится, следя за чужими манипуляциями с кружкой и сладкими субстанциями, которые, если так подумать, могут быть подлой махинацией, призванной поиграть на эмоциях.

Ведь есть еще одно непреложное правило хорошей лжи: «Хочешь сделать кого-то уязвимым, притворись, что слаб сам».

Однако Тэхен выглядит слишком непринужденным, чтобы записать в его огромный список гнилого вранья еще и это. Он, похоже, сам не до конца осознает.

И Чонгук поверженно глаза прикрывает, прежде чем, припав к ободу кружки губами, щедро пустить по горлу горечи. Уж если он начал искать оправдания даже в столь незначительных вещах, его дела совсем плохи.

Полный пиздец — если изъясняться в масштабах фактов.

Когда Тэхен садится напротив, Чонгук его намеренно игнорирует, внимание телефону обращая. Заметив уведомление о сообщении от Намджуна, он сразу же хмурится, улавливая в скупом на слова тексте просьбу не раскрывать деталей о внеплановой встрече в кабинете их теперь уже мертвой начальницы. Он смахивает всплывшее окошко, прикидывая, обнаружат ли люди Инсона в формулировке «Никому не сообщай» прямое утаивание информации от Тэхена.

Впрочем, если параноить по каждому мало-мальски важному пустяку — это так можно вообще с ума сойти.

— Что-то случилось? — подает голос Тэхен, видимо заприметив замешательство в чужих чертах.

И прокашливается, потому что первая фраза за утро выходит чрезвычайно хрипло.

Чонгук взор от телефона поднимает и схлестывается с чужим — настороженным — поверх кружки. Тэхен глубоко тянет носом аромат, чертовски похожий на тот, что хранится в стекле французского производства в прихожей другой квартиры — меньшей по площади, но такой же бедной на «личное».

— Отец просит заехать, — врет Чонгука не без зазрений совести. — И к Хосоку нужно смотаться. Пса пора эвакуировать, — шутит он не то чтобы прямо творчески, однако Тэхен ремарку мимо ушей пропускает, заметно мрачнея.

— Подвезти? — спрашивает он, взгляд к кружке опуская.

И Чонгуку очень не хочется ему отказывать. Но ему приходится, потому он старается смягчить:

— Тебе нужно отдохнуть.

— Тебе тоже, — произносит Тэхен будто бы равнодушно, но его руки пусть и едва-едва, но все же подрагивают — следствие вчерашней истерики.

Чонгук уводит взор за панорамное окно и кривится от вида грузных туч на небе. Он раздумывает какое-то время, прикидывает варианты раскладов и все же смиряется, что совесть спокойно жить ему не позволит.

Поэтому интересуется:

— Планы на вечер есть?

Тэхен резко взгляд поднимает. Смотрит недоверчиво, глоток из кружки делая шумный, и все между ними происходящее так неловко, будто им лет по семнадцать и подобная ситуация для обоих впервые.

Правда Чонгук не то чтобы уверен, что Тэхен проживал с кем-то совместные подъемы, несущие в себе «больше-чем-секс» смысл. А то, что между ними точно не одна постель хотя бы потому, что ночью они просто спали, не вызывает никаких сомнений.

Чонгук привык быть честным хотя бы с собой. Не прямо всегда, но как можно чаще.

— Текила? — отвечает Тэхен как-то совсем уж неуверенно и плечами жмет. — Тупой сериал еще, быть может.

— Юнги завыл бы от заманчивости такой тусовки, — с нарочитым весельем говорит Чонгук, зная, что его браваду легко раскусят — не он один тут отлично читает по лицам. Он кружку на стол убирает, прячет телефон в карман джинсов поглубже, надеясь создать помехи шорохом, если внешняя прослушка все же есть, и просит: — Не пей.

— Почему?

— Вечером сядешь за руль. Покажу тебе кое-что.

Чонгук поднимается, красноречиво намекая, что ему пора. И нет, он не жаждет свалить как можно быстрее, ему просто нужно на работу. Втайне от Тэхена — еще одна песчинка в копилку вины.

— Опять на город орать будем? — интересуется с усмешкой тот, пристально следя за тем, как Чонгук открывает воду, чтобы кружку за собой ополоснуть.

Чуть выровнявшееся настроение Тэхена, даже если всего лишь иллюзия, делает все проще.

И укореняет желание найти другой выход.

— Не, — Чонгук головой качает, обтирая руки висящим тут же полотенцем, и смотрит на Тэхена. Он улыбается и продолжает, напитывая реплику вопросительными интонациями, чтобы прозвучало вариантом выбора: — Лучший глинтвейн в городе?

— Я же за рулем, — скептически хмыкает Тэхен.

— Он безалкогольный, — поясняет Чонгук, уже предвкушая, как некоторые сладкие виды напитка в месте, куда он захотел смотаться сразу же, как увидел расписание на сайте пару дней назад, разожгут в прищуренных глазах сидящего напротив мужчины хотя бы тень интереса.

Тэхен выдерживает короткую паузу, нужную, чтобы сделать один глоток. И легко соглашается:

— Ладно.

* * *Чонгук появляется дома на жалкий отрезок в двадцать минут, чтобы живенько переодеться и оставить телефон. Он хватает ключи от мотоцикла с тумбы рядом с дверью, однако, поразмыслив и чертыхнувшись, бросает обратно — после краткого визита на работу необходимо выцепить Хосока и отвоевать кошака, потому что и ответственность, добровольно взятую, нести пора, и тишина в квартире без ласкового гурчания просто невыносима.

Чонгук добирается до бюро на такси и, оказавшись внутри, прикладывает пропуск к турникету, однако проход ему блокируют. Тут же навстречу выскакивает великовозрастный охранник — один из трех, кто тут пенсию коротает, — и пропускает Чонгука вручную, фиксируя тут же в небольшой блокнот в красной кожаной обложке точное время прибытия.

— Новые инструкции? — будто бы невзначай интересуется Чонгук, хотя внутренне весь подбирается, потому что новости не самые лучшие.

— Распоряжение сверху, — с добродушной улыбкой мужичок кивает энергично несколько раз, отходя от турникета, чтобы позволить пройти. — Пока над системой колдуют, приказано всех записывать.

— Понятно, спасибо.

Чонгук одаривает старика своей самой невинной улыбкой, но стоит ему отвернуться и потопать в направлении лифта, как уголки губ ползут вниз вместе с опускающимися к переносице бровями. Раньше в бюро точное время фиксировалось только у посетителей, не имеющих именного пропуска — тех записывали в журнал на основании предъявленных документов. Остальные просто отмечались в системе без привязки к часам, ведь смысла никто в этом особого не видел.

Но в бюро никогда раньше и не убивали полицейских. Вышло как с правилами дорожного движения — новые законы строятся на костях.

В кабинете второй следственной группы Чонгук сразу же натыкается на Джихена, который вновь копается в своем компьютере, чей главный монитор уже успели заменить. Технарь тут же голову поднимает и кивает в приветствии с натянутой улыбкой.

— Что происходит? — настораживается Чонгук, потому что Намджун ясно дал понять, что у всех сотрудников их отдела сегодня выходной.

Бледная улыбка с лица Джихена медленно сползает. Он вздыхает тяжело, ерошит пряди, которые снова начали слипаться, выдавая полное отсутствие желания прерваться от работы хотя бы на секунду.

— Потрещи с Намджуном, — Джихен кулаком с отставленным большим пальцем за спину себе указывает, где ютится кабинет Мару. Бывший кабинет Мару. — У него к тебе какой-то важный вопрос. Потом поговорим о деле.

Чонгук вновь хмурится, потому что на нервной почве излишняя таинственность ему совсем уж не по душе. Однако спорить не начинает, а с молчаливым кивком направляется к приоткрытой двери, за которой раздается тихий шорох.

Войдя в кабинет, Чонгук не сдерживает рвущегося выдоха и губы облизывает, не сразу находя силы поздороваться. Так что Намджун его опережает:

— Привет, — говорит он со скупой улыбкой, поднимая взгляд от фотографии, на которой запечатлен один из совместных отпусков их группы пятилетней давности — тогда они ездили в горы на пару дней после того, как дело Джокера закрыли.

Чонгук краем глаза замечает счастливые лица на изображении — улыбка растягивает губы абсолютно каждого, даже вечно хмурого Юнги. Эта картина про времена, когда все было проще. До Двойки. До раскуроченного сердца.

До Тэхена.

— Привет, — полушепотом выдает Чонгук и, подойдя к теперь уже бесхозному столу, принимает от Намджуна фотографию. Он зубами кольцо пирсинга в губе цепляет, рассматривая лица из прошлого внимательнее.

Хорошее было время. Наверное, лучшее в жизни.

— Собираешь ее вещи? — спрашивает Чонгук, убирая фотографию в картонную коробку перед Намджуном, где уже отсортировано множество безделушек Мару, вносящих в клетку четырех бездушных стен личность женщины.

— Каин попросил отдать ему все, что мы только можем, — говорит Намджун скорбно, упоминая мужа Мару, жаль которого сейчас больше всего.

В их семье так и не появилось детей. Чонгук никогда не интересовался причинами, потому что не его это дело, да и некрасиво вообще-то, однако его мать упоминала как-то вскользь, что там проблемы со здоровьем. Так что Каин, переехавший в Корею двадцать лет назад, в неродной стране потерял единственного близкого человека. Остались с престарелым лабрадором один на один.

Судьба — чертова сука.

— Ты хотел поговорить? — переводит тему Чонгук, потому что обсуждать вслух произошедшее не в контексте дела, а через призму того, насколько смерть Мару травматична, пока не готов. Верные слова просто застревают в глотке тошнотным комом.

— Да, есть срочный вопрос, — Намджун легко сливается с трагедии и, обернувшись к навесным полкам, сразу вытаскивает стопку журналов и папок с документами. Он шлепает это все рядом с коробкой и косится на Чонгука: — Поможешь?

— Конечно.

Встав напротив так, чтобы их разделяло только рабочее пространство стола, Чонгук забирает половину бумаг себе и начинает сортировать их на две категории: чисто полицейские материалы и то, что можно отдать Каину, чтобы устроить скорбный алтарь или что там муж Мару решил сделать, чтобы пережить горе.

— Комиссар предложил три варианта наследования должности Мару, — Намджун кривится, выдавая, что разговор с мессией вышел не самым простым. — Либо во главу встаю я, либо он назначает нам кого-то со стороны с подходящим званием, либо…

Он выдерживает паузу, изучая название журнальчика про косметику, который вообще черт его знает как попал в это помещение.

Намджун с тоскливым смешком убирает его в коробку, прежде чем голову взметнуть и, перехватив взгляд Чонгука, припечатать:

— Либо я сам выбираю преемника. Я хочу порекомендовать тебя.

— Нет, — отрезает Чонгук моментально.

Его пальцы с усилием сжимаются на одной из копий квартальных отчетов за последний год, отчего бледно-желтая папка покрывается изломами на картоне. Он делает глубокий вдох, выдыхает протяжно и убирает бумаги в «полицейскую» стопку, после разглаживая дефектный «рисунок».

— Почему? — интересуется Намджун крайне серьезным тоном. — Ты отлично подходишь на эту роль.

— Ты отлично подходишь на эту роль, — парирует Чонгук. — А из меня хреновый лидер. Я не умею мотивировать людей не через провокации.

Они оба не пытаются обдумать третий вариант — с привлечением человека извне, — потому что это катастрофа. Весь коллектив моментально развалится, каждый начнет бросать вызов незнакомому начальнику. Продуктивность рухнет в бездну.

Намджун вздыхает тяжело. Ладонями о стол опирается и, голову опустив, покачивает ею из стороны в сторону утомленно.

— Ты просто хочешь скинуть на меня ответственность, — не брезгует озвучить правду Чонгук, потому что разговор у них вроде как честный. С рядом оговорок, но все же.

— Да, — Намджун тоже не боится бросить истину вслух. — У меня есть семья, Чонгук. Дети, — последним словом он давит, добавляя нажима акцентом.

— Повышение — это деньги, — напоминает Чонгук о значительной прибавке к жалованию.

— И время, — парирует Намджун. — Ты и так проводишь на работе больше остальных. Я не могу себе это позволить.

Чонгук цокает языком и, оставив документы дожидаться внимания на столе, к окну отходит. Нахмурившись, он изучает грузные тучи на небе, понимая, что вечерние планы могут накрыться ливнем, если тот все же обрушится на город. Он руки на груди скрещивает и головой покачивает, обдумывая слова Намджуна, что звучат очень логично. В целом он знает, что способен высокую должность вывезти — ему не занимать ни упорства, ни трудоголизма. Он даже с бюрократией вполне может справиться, пусть и с неким раздражением. Да и в коллективе его, пусть частенько и осуждают за вызывающее поведение, за профессионализм вполне уважают, так что… идея неплоха.

Если бы не одно «но».

— Я не собираюсь оставаться в Корее после того, как разберусь с делом Двойки. Закрою гештальт и уйду в отставку, — озвучивает он и, наполнив легкие кислородом, выдыхает вместе с воздухом едва слышно: — Я больше не могу этим заниматься. И не хочу.

Он впервые раскрывает свои планы кому-то из коллег. До сей секунды о перспективах его отъезда — в этот раз уже навсегда — знали только Марк, Хосок, Сокджин и родители.

И Тэхен. Тэхен вообще как-то много стал о Чонгуке знать.

— Вот как, — тон Намджуна не звучит удивленно, скорее смиренно. — Тогда да. Бессмысленно.

— Мы не можем позволить влезть к нам человеку со стороны, — Чонгук оборачивается и, прежде чем лицо Намджуна покрывается маской равнодушия, успевает заметить, как тот кривит губы. — Ты сам понимаешь, что Юнги не станет подчиняться кому-то, кого он не знает.

— Как и ты, — Намджун смотрит на него, и в его прищуренном взгляде мелькает укор.

— Как и я, — признает Чонгук.

Они недолго сражаются взглядами — и в каждом ни намека на сдачу. Однако Намджун свой отводит первым. Цыкает громко. И не озвучивает конечное решение, оставляя подвешенным в воздухе.

Он идет к выходу и, выглянув в общий кабинет, приглушенно зовет третьего из тех, кто решил поработать сверхурочно. Пока Джихен притворяет за собой дверь прочно, словно боится, что осадок разговора может отпечататься за пределами каморки и обрести характер «общественного», Намджун усаживается за стол Мару, лишь на секунду замешкавшись.

Чонгук опускается на стул напротив него и смотрит тревожно сначала на одного мужчину, следом на второго, который к створке между помещениями спиной прижимается, еще и так отрезая любую возможность им помешать.

— Что ты думаешь о Тэхене? — спрашивает Намджун.

Он пальцы на столе переплетает и смеряет Чонгука строгим взглядом, что делает перспективу занятия им должности начальника группы ну очень подходящей. На месте почившей Мару сидит как влитой, как бы тоскливо ни было сей факт осознавать.

— Сообразительный, ответственный, профессиональный, — по фактам перечисляет Чонгук, уже догадываясь, для чего собрана несанкционированная встреча на троих.

Не то чтобы домыслы Намджуна и Джихена такие уж неожиданные. Напротив, Чонгук даже удивлен, что вопрос задают ему только сейчас. Слишком уж вовремя Тэхен появился в отделе, чтобы не придать этому значения. Четыре месяца перерыва между новым коллегой, попавшим к ним по блату — вряд ли об этом хоть кто-то не догадался, — и возвращением серийного убийцы, повязанного с одним из детективов, не тот срок, который можно просто принять за случайность.

Однако как раз то, что подозрения, настолько весомые, чтобы их обсуждать, появились после смерти Мару и проникновения преступника в их кабинет, настораживает.

— И ты ничего подозрительного в его поведении не заметил? — интересуется Намджун, бровь густую вскинув.

Чонгук делает вид, что глубоко задумался — хмурится и губу у пирсинга покусывает, — а сам украдкой косится на Джихена. Вот его присутствие на этом разговоре действительно взывает к сомнениям.

Он что-то накопал?

— Ну, Тэхен не самый коллективный чувак и в общении с ним априори тяжело, — обтекаемо отвечает Чонгук. — Нам он не доверяет совершенно, — добавляет чуть фактов, чтобы не перевести стрелки подозрения на себя. — Но к делу относится серьезно. Он много что мне помог понять, внеся свежий взгляд в расследование. А что? — он цепляет на лицо отчетливую маску обеспокоенности. — Есть какие-то проблемы?

— Джихен, — коротко говорит Намджун и, на спинку стула откинувшись, руки на груди скрещивает.

Тот от стены отталкивается и, волосы ероша, медленно подходит к окну, чтобы, пристально уставившись за стекло, произнести:

— Мы можем утверждать, что базу бюро взломали, — он сообщает настолько тихо, что приходится напрячь слух. — Взломщик не смог стереть данные о количестве вошедших людей, но он побил несколько файлов с именами, так что мы не восстановим полные списки.

Чонгук хмурится сильно, придавая себе озабоченности, пусть слова Джихена если и удивляют, то совсем малость.

Ведь он прекрасно знает, кто этот загадочный взломщик. Правда, он считал, что люди Марка достаточные профессионалы, чтобы провернуть все незаметно.

Впрочем, Джихен тоже не человек с улицы.

— Но это не все, — говорит тот тихо и ворот футболки оттягивает, как если бы ему тяжело давался вдох. Он оборачивается через плечо и смотрит Чонгуку в глаза. — Каждый раз, когда на моем компьютере вводится пароль, камера фиксирует человека перед монитором, — выдает он то, что о паранойе рассказывает нехилой.

Чонгуку едва удается сдержать шумный выдох, о шоке повествующий, потому что вот это вот в картину ему известного уже не вписывается. Он понятия не имел о том, что Джихен настолько обезопасил свои данные, оттого и предсказать подобный поворот никак не мог.

Плохо.

Джихен получил представления о внешности убийцы, и это катастрофа далеко не местного масштаба. Чонгуку тоже хочется с воротом майки поиграться, потому что он буквально ощущает, как петля стягивается на его горле еще немного.

А он ведь уже очень давно не в силах дышать полной грудью.

— Но и эти данные стерли, — произносит Джихен смиренно. Он вновь к стеклу отворачивается, обрывая зрительный контакт, но Чонгук не позволяет себе выдать облегчения, ведь Намджун все еще за ним наблюдает. — И с моего компьютера, и с резервного сервера у меня дома через удаленный доступ.

— Как это возможно? — спрашивает Чонгук, не особо представляя тонкости, но звучит все как очень сложные манипуляции.

— Я не сказал еще самого интересного, — уведомляет Джихен. — И в систему бюро, и в мои данные влезли непосредственно изнутри — с моего компьютера и одного из имеющих доступ к главному серверу. Взломщику известен пароль, который я сменил всего неделю назад, как и то, куда я дублирую информацию. Но он не слишком идеально очистил журнал, так что я могу точно сказать, что данные стер не убийца, — он выдерживает паузу в десяток секунд, прежде чем озвучить: — Он получил доступ к моему компьютеру через полтора часа после того, как нашли тело Мару. И через два — в общую базу.

Чонгук взгляд отводит и на узоры дерева на столешнице пялится, сопоставляя временные отрезки. К указанному моменту Джихен еще не успел приехать, но всех гражданских уже изолировали, Юнги с Чимином вернулись, тело Мару унесли в подвал, криминалисты тоже удалились. На этаже остались лишь детективы из пяти следственных групп, но не то чтобы в кабинет можно было проникнуть особо легко — тогда все находились на виду, пусть внимание и чуть рассеялось из-за общего траурного настроения.

— Сколько ему понадобилось времени? — спрашивает Чонгук, почесывая кончиком указательного пальца висок.

— Если точно знал, что делать, минуты три, — разочаровывает Джихен ответом. — С сервером подольше, но таких компьютеров в здании десятки, это провернуть незамеченным проще.

Таких отрезков пустоты их кабинета насчиталось за тот день множество — они уходили к камерам, к выбитому окну, просто покурить. И никакой возможности вычислить человека точно, ведь видеонаблюдение не ловит в фокус дверь их обители — оптика фиксирует только входы с лестниц и лифты. И то даже там можно спрятать лицо — Киен отлично продемонстрировал это размытым пятном на экране.

Чонгук взглядами с Намджуном схлестывается. И тот сообщает еще кое-что важное:

— Мы все утро перепроверяли камеры и опрашивали тех, кто сторожил входы на этаж, — говорит он и вздыхает тяжело. — Это стопроцентно сделал кто-то из детективов, потому что в указанный промежуток времени не зафиксировано ни единой посторонней души.

— Ты думаешь, что это Тэхен? — настороженно спрашивает Чонгук полный бред. Он знает точно, что Ким ни по единому фронту не причастен.

— Я думаю, что нужны очень серьезные друзья, чтобы провернуть что-то подобное, — поправляет Намджун.

— Считаешь, он мог подключить отца? — уточняет Чонгук, быстро догадавшись.

Серьезность в прямом взгляде мужчины служит утвердительным ответом.

Чонгук не сдерживается — запрокинув голову, он смеется громко, и звук выходит резким, очень тонкой гранью между смирением и истерикой. Только этого не хватало — чтобы их поредевшая на количество следственная группа влезла в конфронтацию с Инсоном.

У Чонгука же так мало проблем. Ему обязательно нужно забить черепную коробку мыслями о том, как не допустить, чтобы еще несколько человек нашли пристанище на кладбище.

— И что смешного я сказал? — погрубевшим тоном спрашивает Намджун, когда смех резко обрывается.

— Ладно, давай по существу, — Чонгук вперед подается и, руки на стол положив, смотрит на старшего по званию в упор. — Я давно подозреваю, что Двойке сливает информацию кто-то из полиции. — Намджун на его слова брови высоко вскидывает, выдавая безмерное удивление. — Тэхен начал подозревать то же самое сразу же.

— Причина? — Намджун перестает напитывать слова вызовом, возвращаясь к профессиональному тону.

— Своевременность первого после моего возвращения убийства, — Чонгук не скупится на правду. — Более того, после смерти Бенчхоля именно Тэхен начал подозревать нашу группу. — А вот это застает врасплох уже обоих мужчин — с их губ срываются одинаковые шумные выдохи. — Я тебе гарантирую, Намджун, что это не он. Я не уверен, что все же есть смысл подозревать кого-то непосредственно из наших, но точно не его.

Чонгук мог бы сказать самый весомый аргумент — назвать всего два имени, чтобы стереть любые подозрения. Однако он обещал не распространяться о Сохи, а о Кукловоде решает умолчать по собственной инициативе. По крайней мере, до тех пор, пока ситуация не станет критической.

Намджун ему не верит, и Чонгук его отчасти понимает. Если сузить круг подозреваемых до второй следственной группы, то Тэхен из них единственный так и остался чужим среди своих, даже Чимин, не так давно с ними работающий, прижился намного лучше. Да и половина возможных кандидатур тогда находится прямо сейчас в одном помещении.

Расклад, легко взывающий к сомнениям.

— И все же я прошу тебя за ним понаблюдать повнимательнее, — настаивает Намджун, и Чонгук готов дать ему это послабление в качестве времени на принятие.

Но только с одним условием:

— Дай мне приказ вместе с ним проверить и Чимина с Юнги, — требует он таким тоном, чтобы и мысли отговаривать не возникло.

Чонгук отодвигает Намджуна и Джихена на следующую ступень важности подозрений просто по факту этого разговора. Но и окончательно их со счетов не списывает, потому что Чимин и Юнги тоже так себе подходящие кандидатуры — один слишком слабохарактерный, а второй настолько к Чонгуку привязан, что для перелома его этой даже несколько болезненной потребности, пусть в последнее время и сопровождающейся сплошь негативом, понадобилось бы очень много усилий.

Киен в свете своей болезни вряд ли способен придумать что-то столь хитроумное, что смогло бы Юнги пронять.

Вторая следственная группа — слишком маловероятная среда для постоянного обитания крота. Но Чонгук все же решает, что нужно начать хотя бы с того, чтобы достоверно доказать непричастность каждого. А дальше по ситуации.

Намджуну сложно дается ответ — это заметно невооруженным взглядом. Но он все же до него снисходит, вздохнув тяжело и лицо потерев усердно обеими ладонями:

— Договорились.

* * *Это снова такси — невзрачная отечественная тачка не самых последних годов «рождения», окрашенная в сочно-оранжевый, чтобы легко было выцепить в «толпе» других автомобилей. Чонгук замечает ждущий его посреди не самого благополучного района «конвой» сразу, и фарами водитель моргает ему абсолютно точно зря, лишь понапрасну тратя запас светового потенциала.

Чонгук криво ухмыляется и, пониже опустив капюшон на глаза и спрятав ладони в карманы кожаной куртки, накинутой поверх толстовки, вальяжно вышагивает в направлении от собственного подъезда, куда забежал ровно на пару минут, чтобы Пса в его «царство» доставить. Он на ходу здоровается с балаболящими на лавке престарелыми соседками, с которыми не то чтобы водит знакомство, однако в лицо его почему-то те всегда узнают.

Подойдя к машине, он в этот раз демонстративно забирается на задний ряд сидений, не желая общаться с Марком раньше того, как они где-то осядут, но, к его удивлению, за рулем оказывается Юки. Пристегиваясь, Чонгук кусает щеку изнутри, сдерживая гнилые реплики, которыми очень хочется пройтись по моложавой женщине, потому что считает искренне, что на конференции та переборщила.

К счастью, Юки сама не стремится завести разговор. Она лишь через зеркало заднего вида убеждается, что пассажир верный, и мягко трогается с места, чтобы так же аккуратно, соблюдая требования дорожного движения, выехать на дорогу меж возвышающимися к небу кварталами.

Чонгук тоже не задает никаких вопросов. В том числе и о том, куда его везут. Он догадывается, что в этот раз ему не дадут никакого права выбора и доставят туда, где дислоцируется команда разношерстных спецов, занимающихся делом Инсона под прикрытием шишек из Интерпола. Однако он не выпендривается, не гнет свою линию, ведь знает точно — в отличие от начала сентября, к концу у Марка появились по-настоящему действенные рычаги давления.

Чонгук выбирает пока выжидающую позицию. Он должен понять, сколько Марку известно и как он планирует это использовать. Только потом можно будет определиться с новой стратегией поведения, чтобы не похерить вообще все.

Всего за месяц Чонгук запустил все так, что теперь его ставки возросли сразу в несколько раз. Ему нужно чертово время, чтобы придумать, как воссоздать запланированные события, чтобы зацепить как можно меньше людей, но все равно прийти к нужному итогу. Ведь именно он — определяющее.

Что бы в жизни Чонгука ни происходило, развязка не может стать другой. Даже если придется жертвовать тем, чем все время до не хотелось, потому что в его случае иного выбора действительно нет. Буквально. Ни единого, имеющего право на существование.

Они доезжают довольно быстро — пристанище команды Марка оказывается всего лишь в кварталах десяти от дома Чонгука. Юки завозит его на подземную парковку обычного жилого здания, а после сопровождает до лифта, где жмет кнопку самого высокого этажа, но сама в кабину не забирается, а только лыбится на прощание так же сладко, как Тэхену не так уж давно, сыпля намеками на деятельность Инсона.

Чонгук позволяет себе скривиться, когда двери сдвигаются, отрезая его от общества женщины.

На двадцать втором этаже его встречает незнакомый мужчина в официальном костюме и черной маске, скрывающей всю нижнюю часть лица. Он не издает и звука, кивком предлагая следовать за собой, и Чонгук тоже молчит, с любопытством оглядываясь по сторонам.

Занятая командой Марка квартира оказывается довольно просторной и полностью избавленной от межкомнатных перегородок. Тут и там ютятся столы с компьютерами, за которыми Чонгук насчитывает семь спецов; у стены расположилось несколько магнитных досок подобных тем, что используются в СБУР, вот только они не прозрачные и отвернутые, так что зацепить взглядом материалы с нее не получается.

Впрочем, Чонгук и не пытается засунуть нос в лишнее, ведь жить ему, вопреки всем сложностям, все еще хочется.

Его сопровождают до единственного отделенного ото всех помещения, и уже там его встречают сидящий на стуле и закинувший ноги на стол Марк, который, завидев «гостя», ладонью ему машет, и еще один мужчина — тот в медицинском халате и белой маске разместился за другим столом, копаясь в кожаной сумке и звеня скальпелями.

— Спасибо, Чан, — Марк улыбается проводнику, и тот, ответив молчаливым кивком, удаляется, плотно дверь за собой притворив. — Привет.

— Добрый день, — Чонгук переходит на английский.

Он не разменивается на реверансы, сразу же снимает куртку и толстовку и бросает их на кожаный диванчик у одной из стен — он явился с вполне ясными намерениями и не планирует застревать здесь слишком долго.

Но все же шпильку не удерживает:

— Хреново выглядишь.

Марк хмыкает и приглаживает кудряшки, которые смотрятся откровенно так себе — растрепаны, сильно пушатся. Он поправляет очки на переносице в пижонской прямоугольной оправе, накидывающие ему нормально так лет, и подтягивает рукава измятой рубашки до локтей. Но с галстуком, чей узел ослаблен до третьей пуговицы, никак не разбирается.

— Если бы тебя курировали не мы, а мозгоебы из Интерпола, ты бы тоже вечно выглядел как загнанная гончая, — говорит Марк будто бы с укором, но Чонгук уже привык не принимать все, что выдает этот человек, со слепой верой.

Он не сомневается в том, что, когда его действительно будут осуждать, он обязательно поймет. Появятся более явные сигналы, чем оттенок тона. Приставленный ко лбу ствол, например.

Чонгук не вступает в полемику — его отвлекает второй мужчина, что подходит к нему близко и, не представившись, просто руки перед собой вытягивает, предлагая повторить за ним, видимо. Когда его молчаливую просьбу выполняют, он изучает предплечья Чонгука пристально и, кивнув сам себе, пальцем в синем латексе проводит по шраму со внутренней стороны — сантиметров на пять выше конца кисти.

Мужчина указывает на один из стульев и, когда «гость» на тот опускается, вытягивает выбранную руку по столу, присаживаясь с другой стороны. Тут же появляется скальпель, колба с чипом, несколько тампонов, шприц и пара бутыльков, о назначении которых Чонгук понятия не имеет и знать не то чтобы особо хочет.

В отличие от выбора места для разреза — слишком уж видным то ему кажется:

— Почему здесь? — спрашивает Чонгук.

Он наблюдает, как пальцы в латексе прощупывают его предплечье по длинному шраму, идущему вдоль.

Мужчина молча берет другую его руку и направляет, чтобы Чонгук надавил ровно рядом с тугим жгутом сухожилия.

— Понял, — хмыкает тот. — Сложно обнаружить при пальпации.

— Мне сказали, что глубоко вживлять нельзя, потому что ты потом хочешь его убрать, — флегматично заявляет мужчина, и тон его оказывается достаточно высоковатым, чтобы подходить худощавому телосложению. Чонгук прикидывает, что ему лет гораздо меньше, чем показалось поначалу — может, около тридцати. — Какие сухожилия тебе восстанавливали?

— Здесь почти все, — кратко объясняет Чонгук причины грубого рубца, привлекшего внимание «врача».

«Починили-то» другие медики тело отлично, но им не удалось добиться того, чтобы все участки кожи срослись бесследно. Если начистоту — они не сделали для этого почти ничего. У них задачи другие стояли.

Не дать Чонгуку сдохнуть, например.

— Печально, — объявляет мужчина, но не то чтобы ровный тон добавляет слову оттенка — он будто констатирует наступление новых суток, не более. — Я ничего не задену, не переживай.

— Да ему похрен будет, даже если ты ему всю руку разворотишь, — напоминает о себе Марк и, когда Чонгук к нему взгляд уводит, улыбается во все свои белоснежные тридцать два.

— А ты довольный такой, потому что кто-то все же придумал, как туда работающий GPS запихать, и ты теперь сможешь найти меня, если я в подвале спрячусь? — едко спрашивает Чонгук, кивком указывая на уже подготовленный крохотный чип, который должен передавать «хозяину» информацию исключительно о химическом составе крови «носителя».

— Любишь фантастику? — с не меньшим сарказмом парирует Марк. Он шелестит бумагами, что держал все это время в руке, и, отложив те на стол, выдвигает верхний ящик. Он цепляет длинную цепочку, на которой мотается невзрачный кулон с изображением знака мира на круге оттенка белого металла. — Вот эта херня расскажет мне, куда ты свою задницу по ночам таскаешь.

Он опускает аксессуар с вживленным передатчиком на стол, отчего мелкие звенья чуть слышно перезванивают, сталкиваясь с грубой сталью стола.

— Договаривались на два экземпляра, — напоминает Чонгук и кривится, когда в ноздри врывается едкий аромат анестетика — мужчина в медицинской маске смачивает тампон, чтобы после провести по коже, прежде чем вколоть слабое обезболивающее.

— Точно, — кивает Марк и вновь лезет в стол, чтобы достать точно такой же кулон и положить его рядом с первым. — Как скоро он вылезет из норы?

— Вряд ли скоро, — отвечает Чонгук и зубы сцепляет, когда кожу вспарывает игла, чтобы впрыснуть анальгетик. Когда боль начинает растворяться, он продолжает, все также пялясь на Марка, что вновь ухватился за какие-то документы: — Двойка сейчас будет рефлексировать из-за невинно убитой.

— Это твоя начальница-то невинная? — со смешком комментирует Марк, и врезать ему хочется очень.

Но Чонгук лишь глаза прикрывает на пару секунд, сдерживая рвущиеся наружу гнилые реплики — не время и не место. Он все еще в слишком уязвимом положении, чтобы характер свой наружу выпускать. С диким зверем можно вступать в конфронтацию только тогда, когда на горле этого зверя строгач.

Так было до того, как Чонгук подставился связью с Тэхеном. Пока он приносил больше пользы, чем проблем.

Сейчас же он сам загнал себя в капкан, проникнувшись подозреваемым и подпустив того слишком близко. Он саморучно превратил цепь в холщовый поводок, что так себе средство сдерживания буйных животных, если быть честным.

— Если ты не против, я пока поработаю, — уведомляет Марк, качнув бумагами.

Но Чонгук, прежде чем уйти в себя, все же спрашивает:

— Ты чисто стер данные из бюро?

— Есть сомнения? — Марк сразу же настораживается.

— Джихен нашел вмешательство как в систему своего компа, так и в систему бюро, — рассказывает правду Чонгук.

Маловероятно, что так сильно косякнули спецы Марка, но убедиться наверняка все же лишним никогда не будет.

— Мы покопались только в данных охраны, в комп вашего технаря мы не лезли. И нас точно не могли обнаружить, — задумчиво нахмурившись, Марк головой качает. — Что у вас там происходит?

— Крот нехило так засветился, — не особо вдаваясь в подробности, говорит Чонгук, и ответ собеседника вполне удовлетворяет, так что тот просто кивает и вновь уделяет все внимание документам.

Чонгук же не находит лучшего решения, чем устремить взор туда, где лезвие скальпеля безболезненно вспарывает ему мышцы. И зрелище оказывается почти таким же гипнотизирующим, как игла тату-машинки, то и дело проникающая под кожу — вроде цели не преследуешь, а перестать смотреть никак не можешь.

Безымянный мужчина делает все довольно быстро: подготавливает пространство, вживляет чип, обрабатывает кожу и накладывает пару швов, оборачивает предплечье повязкой. Так же торопливо собирается и удаляется бесследно, не оставив о себе напоминания. Можно было бы даже списать его явление на галлюцинацию, не начни постепенно ныть кожа, ведь обезбол оказался совсем уж хилым. Как и стерильность помещения, в общем-то, но Чонгук не в том положении, чтобы жаловаться.

Стоит лишнему мужчине скрыться, и Чонгук внимание на Марка обращает, а тот кажется ну откровенно недовольным — брови к переносице сведены, взгляд чувствуется весом в пару тонн, пальцы на документах сжаты до заломов на бумаге.

— Нашли что-то? — интересуется Чонгук не то чтобы искренне.

Он провоцирует начать уже настоящий разговор, потому что очень вряд ли Марк позвал его сегодня исключительно ради чипа, ведь требовал встречи довольно настойчиво.

— Мы наконец смогли определить, как Инсон выводит бабки из страны, — Марк бросает бумаги на стол так сильно, что несколько листов падают с шелестом на пол, но мужчину, кажется, это совершенно не волнует. Он волосы ерошит растрепанные и цедит сквозь зубы: — Мне очень не нравится выбранный им способ.

Ну конечно.

Кто бы сомневался, что даже здесь — в борьбе с сексуальным рабством среди детского контингента — первостепенны денежные вопросы. Чонгук подозревал, что интерес правительств обусловлен не только желанием отстранить преступных лидеров от «короны». Те, кто санкционировал расследование, однозначно хотят всю выручку с многомиллиардных счетов присвоить и пустить на благое дело под лозунги лучшего будущего для детишек, по пути «потеряв» плюс-минус половину по самым влиятельным карманам.

Что он и озвучивает с язвительной ухмылкой:

— А я почти поверил, что вы боретесь за справедливость.

Марк смотрит на него со снисходительной усмешкой.

— Деньги правят миром, Чонгук, — говорит он как само собой разумеющееся. — Я знаю, что это мерзко. Но ты представляешь, сколько наши правительства вбухали в эту операцию? — спрашивает он, но вопрос кажется риторическим, оттого Чонгук и не реагирует. — Кто-то должен компенсировать затраты государств.

— А по существу нашли что-то? — переводит Чонгук тему, вновь без особого желания получать честный ответ.

Но Марк его все же дает:

— По существу тоже. Но не то, что сейчас мне может помочь, — однако в подробности мужчина не вдается, а переходит наконец к важному, руки на груди скрещивая: — Ты мне ничего не хочешь рассказать?

И вот об этом Чонгук и думал. Ствола у лба он не чувствует, но серьезность заданного вопроса будто бы трещит искрами по воздуху — так сильно ощущается в сгустившейся атмосфере.

— Ты уже все знаешь, — он ничего не скрывает. Не пытается юлить, не видя смысла.

— Знаю, — делает то же самое Марк. — Разве странно, что у меня возникают закономерные вопросы?

Чонгук тяжело вздыхает. Поднимается и, приблизившись к дивану, соскребает с него толстовку, чтобы сразу же на себя натянуть; он шипит тихо, когда ткань задевает свежий порез, потому что обезболивающее отпустило уже нормально. Тугой ворот лохматит волосы, и он перевязывает низкий хвост, прежде чем, вновь сцепившись с Марком взглядами, сказать вкрадчиво:

— Если ты боишься измены, будь добр вспомнить, что стоит на моем кону, — он выправляет шнурки, собравшие край капюшона в гармошку. — Что бы между мной и Тэхеном ни происходило, речь идет о моей семье. К тому же я тебе гарантирую, что он не причастен к делам отца.

Марк смотрит на него какое-то время, сохраняя молчание и покусывая кончик большого пальца. А после все же уточняет:

— Уверен?

— Абсолютно, — кивает Чонгук и падает на диван, понимая, что свалить побыстрее все же не выйдет. Когда Марк брови молча вскидывает, он спешит пояснить: — Его разъебало паничкой после смерти Мару. Как думаешь, похоже на человека, который на постоянке вместо завтрака подписывает приговоры тысячам детей?

— Круги доверия, все дела, — жмет плечами Марк, отвечая равнодушно.

И в этом есть смысл — даже самые отъявленные преступники могут иметь слабые места в виде конкретных людей. Однако есть одно «но», которое Чонгук тоже торопится озвучить, пытаясь отвоевать себе хотя бы крохи утраченной в постели Тэхена лояльности:

— Инсон семь лет подряд стрелял по сыну в день рождения, тренируя в нем выдержку. — И это, кажется, Марка все же задевает — меж бровей кожа сильно западает в морщины, стоит ему нахмуриться. — И началось это сразу после того, как он потерял мать, — добавляет Чонгук веса словам. — В тот же год. Ему дали всего пару месяцев на скорбь.